k1urh.ru

:: Лакку КIурхру ::
гьантта икIу, кIанун лахьхьу
HomeПравилаFAQПоискПользователиГруппыРегистрацияВойти и проверить личные сообщенияВход
Курди Закуев. Обманутое чувство.

Зарегистрированные пользователи: Нет
На страницу 1, 2  След.
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов :: Лакку КIурхру :: -> Х1алашаву
Предыдущая тема :: Следующая тема  
Автор Сообщение
barkalik



Зарегистрирован: 29.01.2007
Сообщения: 745
Откуда: и куда..?

СообщениеДобавлено: Ср Дек 19, 2007 17:28    Заголовок сообщения: Курди Закуев. Обманутое чувство. Ответить с цитатой

КУРДИ ЗАКУЕВ

ОБМАНУТАЯ ЛЮБОВЬ

(«Энциклопедия лакский жизни»)

Перевод с лакского К. А. Гусейнаевой.

Вся повесть в одном файле (150кБ).

АХМЕД КЕРАДИ — КУРДИ ЗАКУЕВ

Заслуженный деятель науки Азербайджана, доктор философских наук, профессор Ахмед Керади Закуев на своей родине — в Дагестане известен как писатель Курди Магомедович Закуев. Родился он в 1888 году в селе Кумух нынешнего Лакского района Дагестана.
Детство и отрочество писателя прошли в Астрахани, где его отец в течение ряда лет был авторитетным муфтием главной мечети. Живя в татарской среде, Курди проникся большой любовью к тюркским языкам, и ее он сохранил до конца жизни.
Рано лишившись отца, Курди вынужден был вернуться в Дагестан. Желая узнать как можно больше, он объездил всю Страну гор. Обучался арабской филологии, истории ислама и богословию, шариатской юриспруденции. Ему посчастливилось быть учеником вольнодумно-мятежного мистика, и все же очень земного поэта Маллея Балхарского (1856 — 1924), и знаменитого ученого-философа Замир Али Каяева (1877 — 1943).
В Кумухе, Темир-Хан-Шуре, Астрахани, Казани и Уфе, где Закуев обучался, точные науки в школьных программах занимали ведущее место и предметы преподавались современными методами.
После Февральской революции 1917 года Закуев вернулся в Дагестан, жил в Темир-Хан-Шуре. Здесь он сотрудничал в большевистской газете «Вестник», издававшейся Гаруном Саидовым на лакском языке, вошел в состав революционного Дагестанского просветительно-агитационного бюро и принимал активное участие в его работе.
В своем духовном становлении писатель прошел сложный, извилистый путь.
Летом 1918 года К. Закуев выехал в Турцию для продолжения образования. В том же году он поступил в Стамбульский пединститут (Дар ул-муаллимин), а затем — в Стамбульский университет.
Здесь, на чужбине, К. Закуев написал рассказ «В начале лета в горах» (1918) и повесть «Обманутая любовь» (1919).
В 1921 году, по окончании философского отделения филологического факультета университета, К. Закуеву как отличнику предложили продолжить образование в Европе. Но, подчиняясь властному зову Отчизны, он вернулся на родину, и с 1922 года жил и трудился в Баку. Преподавал в вузах республики педагогику, логику, психологию и философию. В 1947 году защитил диссертацию на соискание ученой степени доктора филологических наук, в том же году был утвержден в звании профессора.
Умер К. Закуев в 1968 году в возрасте восьмидесяти лет и похоронен на Аллее почетного захоронения в Баку.
Для нас, дагестанцев, К. Закуев ценен не только за вклад в науку, он дорог нам и своим художественным словом. Будучи поэтом по натуре, К. Закуев не мог в юности не слагать стихи. Однако до нас дошло всего пятнадцать стихотворений, написанных им в 1914—1924 гг.
    * * *
Первый в истории дагестанской литературы рассказ для детей «В начале лета в горах» К. Закуев написал в 1918 г. Незначительный по объему (всего две-три страницы), рассказ этот отличается доходчивостью, содержательностью и красочностью языка. Симпатичен детям прежде всего сам автор — занятный и обаятельный рассказчик, который в далекий путь «вместо оружия и съестного захватил с собой лишь справедливость и человечность». Динамично воспроизводимые события раскрывают перед юным читателем необычные стороны казалось бы обыденных явлений.
По-видимому, можно утверждать, что научно-художественная проза Дагестана для детей, заявившая о своем зарождении и утверждении в 50-е годы нашего столетия (рассказы Г. Ю. Муркелинского, К. Меджидова, А. Джафарова), начинается с рассказа «В начале лета в горах», ибо в нем звучит не только поэзия высокогорья, но и описываются повадки животных. Отбиваясь палкой от овчарок, охранявших стойбище чабанов, герой рассказа запустил камнем в собак. Камень покатился вниз по склону горы, и Псы неожиданно помчались за ним, видимо, принимая его за съестное. Открыв вдруг эти повадки собак для себя, рассказчик еще пару раз покатил камни вниз, и это помогло ему дождаться помощи чабана и спастись.
Рассказ «В начале лета в горах» до сих пор не сходит со страниц хрестоматий для лакских школ.
Кстати, Закуев в этом рассказе сообщает, что в целях конспирации он там, в Арчинских горах при знакомстве с чабанами назвался Ахмедом. Это имя ему понравилось, и он закрепил его за собой навсегда.
Лебединой песней К. Закуева и одним из этапных произведений дагестанской литературы является повесть «Обманутая любовь».
Сюжетной линией повести является история любви молодого отходника Ибрагима, вернувшегося после долгого пребывания на заработках в Тифлисе, и дочери такого же бедняка — Баху. События, происходящие в повести, переплетены и все так или иначе соотносятся с судьбой этих двух людей.
Ибрагим, его мать Айшат, сестры, Баху, ее мать Патимат, спекулянт Осман — одна сторона. Илла, его отец Ома, мать Залму, Ризван, Салим-хан, Кипик-хан — другой лагерь. Контрастны их социальные положения, полярны их общественные интересы.
Княжичу Илле очень нравится бедная Баху, но зараженный сословными предрассудками, он и не помышляет жениться на ней. Чтобы насладиться ее красотой, надо убрать с пути горячо любимого ею Ибрагима. При помощи |Кипик-хана ему удается отправить Ибрагима в составе контрреволюционного отряда на подавление Советской власти в Баку. Ибрагим по дороге хотел убежать в Тифлис, не желая направлять оружие против большевиков, но оказался в толпе, отступающей в панике, и был смертельно ранен.
Замученная преследованиями Иллы и сознанием безысходности ситуации, когда все против нее, гибнет и Баху.
Судьба Ибрагима сродни трагедии Опанаса из «Думы про Опанаса» Эдуарда Багрицкого и Григория Мелехова из «Тихого Дона» Михаила Шолохова. В революции для бедноты нет иного пути, кроме как с Советской властью. Поэтому, не колеблясь, не уклоняясь, нужно взяться за оружие и встать в ряды большевиков, борющихся за счастье народов, иначе погибнешь ни за что, ни про что. Таков лейтмотив, к которому приводят читателя все картины, смысл всей сюжетной конфронтации в повести.
Непочтительное отношение к местным землевладельцам, заложенное в Баху с детства, в это время революционного брожения в обществе начинает нарастать и заостряться. Она знает, что земли у крестьян отняты в прошлом богачами разными подлостями, насилием, и что если их конфискуют в пользу народа, будет только справедливо.
Сталкивая два сильных характера — Баху и Залму, и доводя их острую борьбу в диалогах до логического конца — гибели первой, писатель убеждает читателя в непримиримой враждебности интересов бедноты и богачей.
Ибрагим знает, что большевики — сторонники трудового народа и симпатизирует им. Но дальше этого он не идет, и причина его гибели как раз в том, что он так до конца и не определился.
Пребывающий всю жизнь под пятой жены, князь Ома считает свои богатства и привилегии привилегиями божественного происхождения, неприкосновенными. А его супруга Залму никак не может примириться со слухами о равенстве людей и простить кустарям-отходникам, что их жены и дочери наконец стали одеваться по-человечески. Ома и Залму почти насильно женят сына на некрасивой Тамари — старой деве, зато равной по социальному происхождению.
Илла и его друг Ризван не признают никаких моральных устоев. И оба они подтверждают мысль, выраженную в лакской пословице: «Князья сытые занимаются блудом, голодные — кражей». И Илла и Ризван — активные враги революции. Они притворяются порядочными мусульманами, скрывают свои намерения и осуществляют свои нечистые замыслы тайно, угрозами и подкупами.
К тому же социальному типу относится и Салим-хан, но он мыслит чуть дальше и глубже, чем Илла. Он понимает, местная контрреволюция не победит, опираясь лишь на турок и воинство Гоцинского, нужно объединяться с войсками белых в России, лишь в этом надежда казикумухского князя на возрождение; прежней жизни.
Заметная фигура в стане врагов революции и Советской власти — крупный торговец Исмаил. Он и родного брата отправит на войну против большевиков, и жертвует на это дело большие средства. Готов к этой борьбе и поручик Канаев.
В повести, как и в любой художественной прозе, есть главные и второстепенные герои. Одни из них появляются эпизодически, другие находятся в поле зрения читателя чуть дольше, за судьбой Ибрагима и Баху мы следим с начала до конца. И все они — ярко выраженные человеческие индивиды. Характеристики их достаточно полны. Не спутаешь Ибрагима с Османом или Али Цовкринским, Баху с Джамилат. Не похожи мать Ибрагима Айшат и Патимат — мать Баху. Отличаются по натуре друг от друга Илла, Ризван, Салим, Ома, Кипик-хан и Исмаил.
Если статичность характеров третьестепенных и отчасти второстепенных героев в повести — явление закономерное, необходимое, то остальные персонажи претерпевают изменения, находятся в динамике. Как много испытали на себе, сколько познали Ибрагим и Баху за каких-нибудь два месяца, как они изменились и духовно, и физически!
Известно, что высокая литература та, в которой воспроизведена изученная жизнь, запечатлено новое в жизни, отображена национальная специфика, налицо проникновение в характер человеческий, в самую суть натуры. Эти все качества счастливо сочетаются в повести «Обманутая любовь».
Вдова Айшат всю жизнь перебивалась с двумя дочерьми и Ибрагимом. Все ее «владения» — десятая часть десятины пахотной земли в одном месте, пятая часть —в другом и десятина сенокоса, которой распоряжалась попеременно через год. Был у нее и скот: осел, корова и бык. Другого быка она брала у односельчанина, в свою очередь занимая ему своего, и они распахивали свои участки. В скупых деталях быта этой семьи отражена вся тяжесть их жизни.
Весьма впечатляюща и психологически глубоко достоверна картина возвращения Ибрагима после пятилетнего пребывания на заработках в Тифлисе. Перед ожидающими его весь день матерью и сестрами он появляется красивый, на коне с большими переметными сумами, набитыми добром. Но сразу после объятий сын словно обливает мать ушатом ледяной воды: «Мама, хурджины принадлежат мастеру. Их отправьте к нему домой, а узелок снимите с луки — он наш». Айшат не дала знать о горечи, испытанной ею в эту минуту. Но это уже прелюдия к большой драме, разыгрывающейся в семье этой горянки.
Узнав, что Ибрагим записался добровольцем на фронт, она со слезами отговаривает его, основываясь на горьком опыте всей своей жизни: «Клянусь, не пущу. Ибрагим... Они — богачи, они счастливцы, их железо мышь не съест, их счастье оградит, у нас нет счастья. Ради бога, Ибрагим, не уезжай»,— просит она. Привыкшая переносить множество неудач в жизни, Айшат чувствует, что дело тут добром не кончится.
Вечная зыбкость положения дореволюционного кустаря-отходника, его постоянная тревога за завтрашний день, неуверенность в хорошем будущем и животный страх подмастерья перед мастером обрисованы писателем в картине сна Ибрагима: «Он будто бы в своей тифлисской мастерской расписывал массивный серебряный кинжал. Лезвие оказалось тонким, и где Ибрагим прошелся резцом, появились дырки. Ибрагим перепугался, что мастер увидит их. Тем временем с улицы вошел пьяный мастер, взял из рук Ибрагима кинжал, увидел дырки и, разгневанный, бросил его на пол. Кинжал оказался стеклянным и разбился вдребезги. Из осколков выползла огромная черная змея, встала на хвост, зашипела и кинулась на Ибрагима. Ибрагим с перепуга бросился бежать в другую комнату, споткнулся о меха и проснулся...»
Героев повести характеризуют не только их поступки и поведение. Об их помыслах, намерениях говорит и манера речи. Вот весьма сжатое и выразительное выступление Исмаила на заседании Национального комитета. В ответ на простодушное заявление юноши о том, что он видел большевиков к Порт-Петровске, народ они хороший, интернационалисты, выступают за равенство всех, и мусульман не обижают, он говорит: «Ну вот, эти наши отходники бывают во всех городах, но ума-разума никак не наберутся. Ты посмотри, что этот мальчик здесь сказал! Раньше можно было ездить в Москву, оттуда мы получали сахар, мануфактуру, из Баку доставляли керосин; фунт сахара стоил пятнадцать копеек, аршин ситца стоил десять копеек. Теперь, при большевиках, невозможно поехать в Москву за товарами, и фунт сахара подорожал до пятидесяти копеек, аршин ситца — до шести-десяти-восьмидесяти копеек, фунт керосина — до двадцати копеек. Виновники этой дороговизны — большевики, не верующие в бога. Вдобавок, для того, чтобы уничтожить мусульман, они стараются уничтожить влиятельных богатых людей, представителей власти. Где еще, как ни в Баку вы найдете таких богатых, благородных мусульман? Разве вы не слыхали о Нагиеве, Тагиеве? Что стоит оставшаяся шантрапа без таких благородных людей?..»
Эта тирада исчерпывающе характеризует этого выбившегося в крупные купцы угнетателя народа. Каждое слово его лживо. Все, что увидели, познали другие — ничто, увидеть и познать, по его мнению, могут только они — купцы Исмаилы.
Причина всех бед, дороговизны, если слушать его, не империалистическая война и сопротивление контрреволюции мероприятиям Советской власти, а большевики. Борьба последних против угнетателей выдается за войну против мусульман. И благородство Исмаил видит в миллионерах Нагиевых и Тагиевых, а не в народе, за счет которого стал состоятелен он сам и нажились известные азербайджанские капиталисты.
Очень тонко, реалистически зримо, убедительно высмеян К. Закуевым в повести Кипик-хан: «Поправляя рукой кинжал, свисавший поверх выдававшегося вперед живота, Кипик-хаи напугал армян отсюда же, из Кумуха, принял крайне серьезный и разгневанный вид, качал головой, тряс бородой...» Ему, человеку классово ограниченному, кажется, что его поведение, слова отражают его авторитет среди людей его круга и потому сильно подействуют и на других. Играя на чести молодых горцев, используя их воспитанное с детства уважение к старшим, он перетягивает и Ибрагима на свою сторону.
В повести К. Закуева события происходят в Дагестане в июне—июле 1918 года. Действительно же они имели место в марте 1918 года. Случайно ли писатель сместил явления? Нет, он здесь прибег к испытанному средству литературы — условности, чтобы через небольшое отступление от истины показать большую правду.
Гибель Баху и Ибрагима, молодых, полных сил, любящих друг друга, происходит на фоне цветущей природы и поэтому кажется особенно противоестественной.
Воспевая красоту и величие родных гор, рисуя неповторимые картины природы, писатель говорит о том, что новая жизнь должна быть так же прекрасна.
В повести запечатлен именно быт лакцев, их неповторимые обычаи, своеобразный уклад жизни. Например, отношение к пище. Несмотря на голодные годы, весьма сдержанно прикасаются люди к еде за бедным столом у Айшат. Несвойственна жадность к еде и богачам Исмаилу и Оме, хотя стол их полон деликатесов. В умении передать специфику быта проявляется талант писателя.
Примечательна одна особенность союза местной буржуазии и землевладельцев, зорко подмеченная и талантливо воспроизведенная писателем. В известных всем произведениях литературы этот союз не только финансируют, возглавляют они сами, но и активно участвуют в вооруженной борьбе. А лакская эгоистическая и трусливая буржуазия и местные аристократы, привыкшие жить за счет трудящихся, эту миссию полностью возлагают на обманутых вояк типа Ибрагима.
Обычаи, обряды лакцев, воспроизведенные в повести, — не просто этнографические факты, а глубоко значимые явления своеобычной общественной жизни.
Таким образом, «Обманутая любовь» — многоплановая социально-психологическая повесть, где события логически вытекают одно из другого, характеры многогранны, жизненны, динамичны и социально обусловлены. Это первое крупное прозаическое произведение в Дагестане, где все детали значимы, пластически взаимосвязаны, нерасторжимо сцеплены. В повести не происходит ничего, что не происходило, не могло бы не произойти в условиях лакской — дагестанской действительности 1917—1920 годов. Реалистически правдоподобны поступки и речи героев. И это — типичные герои в типичных обстоятельствах и с четко выраженной индивидуальностью и речевой характеристикой. Первопричина всего происходящего — глубинный революционный процесс, им обусловлено все, что происходит с людьми, в обществе. В повести как нельзя лучше, органично сочетаются благородные идеи с подлинно высокой художественностью. В «Обманутой любви» продолжены и развиты реалистические традиции дагестанского народно-поэтического творчества, критического реализма литературы Страны гор предыдущего периода. Высокий интеллект писателя позволил ему освоить опыт классиков мировой литературы. «Обманутая любовь» — первое в Дагестане полноценное высокохудожественное и реалистическое произведение о жизни горской бедноты. В этом историческая заслуга Курди Закуева.


АБАЧАРА ГУСЕЙНАЕВ


Последний раз редактировалось: barkalik (Чт Янв 17, 2008 1:14), всего редактировалось 3 раз(а)
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
barkalik



Зарегистрирован: 29.01.2007
Сообщения: 745
Откуда: и куда..?

СообщениеДобавлено: Пт Янв 04, 2008 0:10    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой


    Г Л А В А _ П Е Р В А Я

    I

До начала лета¹ оставалось всего дней пять-шесть. В это время очар заполняли отходники, вернувшиеся с заработков.
По утрам только и было слышно: «С приездом! С приездом!» Эти приветствия, обращенные к возвратившимся с чужбины, оживляли улицы и придавали им веселье.
Услышав очередное приветствие, женщины и дети смотрели на вновь прибывшего из окон и с балконов. Пять лет не видела сына Айшат, истосковалась по нему. И при виде каждого возвращающегося отходника перед ней вставал образ Ибрагима, сердце ее сжималось.
Пора бы вернуться и Ибрагиму. Прошло уже более десяти дней, как стало известно, что они вышли в путь, что прибудут не сегодня-завтра. Опасаясь грабежей на железной дороге, мастер и Ибрагим решили добираться не поездом, а на лошадях через горы. В поисках платных лошадей они и задержались в пути.
Встревоженные этими слухами Айшат и две ее дочери выходили пополудни за ворота дома, садились там и смотрели во все глаза в сторону Аркравалу². Порой Айшат выходила на большак и спрашивала прохожих, нет ли там, впереди, кого-либо из отходников, возвращающихся с заработков?
— Нет, никого не видели, — ответ приводил ее в трепет, словно ее вдруг окунали в холодную воду.
Черные мысли теснились в ее голове, она терялась в догадках, уж не случилось ли чего недоброго в пути. И со словами: «О! Всемилостивый!» возвращалась с дочерьми домой.
Свет в доме по вечерам зажигали нечасто, но лампа, дополна заправленная керосином и с вычищенным до блеска стеклом, была подготовлена в горнице к приезду Ибрагима. Совершив омовение и намаз на веранде при бледно-желтом свете луны, Айшат еще долго читала молитвы и очень поздно ложилась спать. А пока мать молилась, Ата и Халункачар, возбужденные предстоящей встречей и измотанные приготовлениями к ней, засыпали где попало.
Так прошло уже четыре ночи. Вопросы прохожих, мол, неужели все еще не прибыли, задававшиеся по вечерам, когда они сидели у своих ворот, истощали их терпение.
Сегодня в доме Айшат было особенно оживленно, гости заходили, уходили: еще до вечера аульский пастух пришел сообщить радостную весть:
— Ибрагим уже находится в окрестностях аула и с наступлением темноты будет дома.
Ата и Халункачар тотчас прошлись веником по коврам, которые и так были вычищены всего три дня назад и разостланы в горнице. Надраив заново небольшой самовар, предназначенный специально для Ибрагима, поставили его на широкие каменные перила веранды.
Еще не зашло солнце, а глаза Ата и Халункачар устали глядеть на дорогу. Они не знали, что делать, как скоротать время. Айшат же, готовя угощение для сына, то и дело заходила и выходила из кладовой.
Время после полудня до сумерек сегодня казалось им бесконечно долгим. Торопя его, словно дети во время поста, они доходили до изнеможения. Против обыкновения они сегодня не вышли из дому и не сидели у ворот. Растерянные, они как-то необычно и странно суетились, все превратились в слух. И вдруг с улицы раздался крик соседки: «Айшат! Айшат!» Все сразу побросав, она выбежала за ворота. Ибрагим уже подъезжал к дому верхом на тощем коне, через седло были перекинуты большие хурджины. Обезумев от радости, Айшат бросилась обнимать спешившегося Ибрагима.
— С приездом, сынок!
Растерянные и счастливые, Ата и Халункачар стояли возле брата. На радостях они не знали, что сказать, как быть. Не прошло и двух-трех минут, как собралась вся родня, пришли все соседи и окружили прибывшего. Одни бросались в объятия, некоторые старухи целовали ему руки, мужчины обменивались рукопожатиями, а дети и девушки, поздравив с приездом, тихонько отходили в сторону. Ибрагиму было неловко, ему хотелось поскорее освободиться из окружения поздравлявших его женщин и детей. Отвечая на приветствия, он не спеша вошел в дом. Айшат взялась за один хурджин, Ата и Халункачар — за другой и собирались; было, занести их в дом, но Ибрагим обернулся и сказал:
— Мама, это не мои, это мастера, пошли их к нему. А там к седлу приторочен наш узел, возьмите его.
То, что большие, полные гостинцев и потому тяжелые хурджины оказались не Ибрагима, несколько расстроило Айщат, но она не подала виду. Отправила их к мастеру, затем взяла узел и, войдя в саклю, сказала:
— Ничего! Хоть и с пустыми руками бы приехал — сто тысяч благодарностей всевышнему, что вижу тебя живым и здоровым.
В узле было куска три-четыре туалетного мыла, фунтов десять фундука, безделушки, гостинцы, одежда и инструменты Ибрагима.
В течение получаса дом был полон людьми, пришедшими разузнать о своих близких, находящихся на заработках.
Ата и Халункачар совсем позабыли о своих делах. Они сидели поодаль на корточках и во все глаза смотрели на брата, не осмеливаясь подойти поближе.
Ибрагим уже пять лет не был дома. Когда его только определили к мулле на учение, пришла весть о смерти отца. Айшат старалась изо всех сил, заменила им отца и вырастила кое-как.
Их пашни были вразброс: одна десятая часть гектара была расположена на склоне горы, на террасе, одна десятая часть — на ровном, плодородном поле, и шестая часть — в другом месте. Был У них и сенокос, немногим менее десятины, который, косили по. очереди с родственниками через пару лет. Располагали они и живностью: ослом, коровой и волом. Второго вола во время пахоты приходилось брать у соседа, занимая ему в свою очередь своего. Когда Ибрагиму исполнилось одиннадцать лет, Айшат послала его подмастерьем со своим родственником Гаджибутой в Тифлис с тем, чтобы он выучился на ювелира.
Ибрагим был сознательным и уравновешенным мальчиком. За три года, пережив голод и трудности, благодаря своим стараниям он стал хорошим мастером. Работы выполнял не совсем чисто, но резцом уже владел искусно.
Три года работал Ибрагим подмастерьем, затем, побыв дома три месяца, вновь уехал с Гаджибутой работать уже ювелиром, с жалованьем пятнадцать рублей в месяц.
На этот раз Ибрагима не было пять лет. И теперь он возвращался восемнадцатилетним статным юношей.
Дом его обветшал, подгнившие балки прогнулись. Ибрагим говаривал, что не приедет домой, пока не заработает денег на ремонт родного очага. И не приезжал, хотя выехавшие с ним на заработки побывали дома по два раза. Не желая хлопот и затрат, связанных с поездками Ибрагима, мастер не брал его с собой в горы, извлекая выгоду из постоянно действующей мастерской. Была договоренность с мастером о том, что при возвращении домой Ибрагим должен быть обеспечен одеждой полностью. Но, желая сэкономить, он даже утаил письмо Айшат, в котором она просила хотя бы раз взять Ибрагима с собой. Мастер два-три раза побывал дома. Ибрагим посылал с ним по куску туалетного мыла, по паре чулок, немного конфет для сестер и рублей двадцать — тридцать матери на расходы.
Гаджибута был вспыльчивый, пьющий и скупой человек. В первый раз, когда Ибрагим после трех лет работы подмастерьем, ехал домой, он купил ему ичиги за четырнадцать гривенников, брюки за три рубля, на которых не было даже карманов, черный кафтан и красную грузинскую черкеску.
А теперь у Ибрагима был серебряный кинжал собственной работы, с таким же поясом, белая папаха с длинной и красивой бахромой, грузинские ичиги, брюки из диагонали, черная рубаха. Прежде чем отправляться домой, деньги себе на одежду Ибрагим заработал, трудясь по пятницам³.
Гаджибута не хотел назначать ему жалованья даже после того, как Ибрагим три года проработал подмастерьем. «Почему не назначаешь мне жалованья? Не назначишь — буду работать у армянина. Чем хуже я любого мастера?» — жаловался Ибрагим. И все же Гаджибута разными посулами, обещаниями оттягивал время. Однажды Ибрагим окончательно уперся: «Я тебе не мальчишка, чтобы обманывать меня, и не раб, чтобы вечно работать на тебя! Назначаешь мне жалованье — назначай, а нет — я больше не останусь у тебя». Гаджибута был навеселе: «Ты что, сукин сын, вырос настолько, что можешь идти против меня в открытую? Вот тебе жалованье!» — и метнул в Ибрагима ножницы, которыми резал серебро. Ножницы угодили прямо в плечо Ибрагима и изрядно поранили его. Гаджибуте мало было этого: он бросился на него и со словами: «Вот тебе жалованье, щенок, вот тебе жалованье!» — три раза ударил кулаком. Остальные златокузнецы не посмели удержать его: побаивались.
Четырнадцатилетний Ибрагим не был трусом, но не стал сопротивляться мастеру и убежал в ближайшую мастерскую, к лакцам. Лакцы-ювелиры опасались толков, будто они портят мальчишку-подмастерья, и потому бегство его к ним было им не по душе: они всячески уговаривали его вернуться к хозяину. «Я у такого деспота ни за какую плату работать не намерен», — ответил Ибрагим и ушел к армянину по имени Артем.
Гаджибуте Ибрагим был очень нужен: без второго человека, работающего с резцом, ему было не обойтись. Убедившись, что теперь угрозами ничего не добьешься, Гаджибута подсылал к нему то одного, то другого и, прикинувшись озабоченным родственником, все-таки вернул Ибрагима, назначив ему десять рублей жалованья. Спустя два года, из-за подобных же скандалов, пришлось накинуть ему еще пять рублей.
Ибрагим твердо решил заработать деньги на собственную мастерскую, и потом уже вернуться домой, но тут пришло письмо от матери, что она больна и хочет повидать сына. Как раз в это время Гаджибута собирался ехать домой через горы, и Ибрагим, отбросив мысли про мастерскую, отправился вместе с ним.
_________________________________________

¹ Эта повесть написана в 1919 году. В ней описываются события, происшедшие в начале лета 1918 года. Автор.
² А р к р а в а л у — окрестность дагестанского аула Кумух.
³ П я т н и ц а — выходной день у мусульман.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Laccubelle



Зарегистрирован: 14.05.2007
Сообщения: 76
Откуда: Москва-Кумух

СообщениеДобавлено: Пт Янв 04, 2008 13:57    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

//////////

Последний раз редактировалось: Laccubelle (Сб Мар 13, 2010 20:08), всего редактировалось 1 раз
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
barkalik



Зарегистрирован: 29.01.2007
Сообщения: 745
Откуда: и куда..?

СообщениеДобавлено: Пт Янв 04, 2008 14:31    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Это произведение решил перевести в эл. вид, и выкладываю как появляется время на правку. Пока готова только первая часть первой главы.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
kadrina
Show must go on


Зарегистрирован: 25.10.2007
Сообщения: 99
Откуда: moscow

СообщениеДобавлено: Вс Янв 06, 2008 2:21    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

скоро там вторая??) Shocked
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
barkalik



Зарегистрирован: 29.01.2007
Сообщения: 745
Откуда: и куда..?

СообщениеДобавлено: Вс Янв 06, 2008 4:51    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

    II
Прибыв в аул, Ибрагим три дня не выходил из дому. Со всех концов аула приходили друзья и знакомые поздравить его с приездом. Они спрашивали о Тбилиси, о жизни, подчас переходили на тему войны. Парни шутили, употребляя при этом неприличные слова, и громко хохотали. После их ухода, истосковавшийся по матери и сестрам, он наслаждался, проводя досуг с ними.
Однако незнакомые ему женщины, приходившие расспросить о своих родственниках в Тифлисе, задавали Ибрагиму всякие вопросы, делились с ним своими горестями и этим порядком надоедали. Когда Ибрагим оставался один, мать и сестры обступали его. Ибрагим рассказывал им о жизни отходников, а они, перебивая друг друга, — о жизни аула.
После пятилетней разлуки ему хотелось посмотреть родные места. Из окна были видны узкие кривые улочки, плоские глиняные крыши, на крышах, словно баррикады, высились кизячные штабеля, на улицах — стоки, по которым после дождя стекает вода, стены из булыжника, с дырами-дымоотводами... все это выглядело как-то необычно, казалось, что это он видит впервые.
На четвертый день Ибрагим собрался идти на очар. Он надел белую папаху с длинной бахромой, предварительно попросив сестер посыпать и натереть ее кукурузной мукой для большей белизны. Надел он и черную черкеску с выступающими складками, опоясался ремнем с тремя серебряными подвесками, свисающими с обоих боков, с кинжалом, эфес которого и ножны со стороны острия были оправлены серебром с насечкой и узорами собственного изготовления. В черкеску были вдеты маленькие позолоченные газыри.
Встав перед зеркалом, Ибрагим вовсю прихорашивался. В этот момент со словами:
— Валлалай! И что это Ибрагим засел дома? Он, наверное, в жизни не выйдет на улицу, — на веранду вбежал Осман, давний приятель Ибрагима. — Что же это ты, братец? Пять лет пробыл в Тифлисе, утомил нас ожиданием, мол, вот-вот приедет, а теперь, приехав на родину, решил заточить себя дома? Уж не думаешь ли ты, что тебе надо заплатить для того, чтобы ты вышел на улицу? Годекан заняла молодежь. Главная дорога полна детей, женщин, идущих в поле и возвращающихся оттуда. — И чуть погодя, он добавил. — А может ты боишься, что тебя увидит Баху? Да ладно уж, вижу, давай, прихорашивайся.
Осман вошел в горницу.
Услышав имя Баху, Ибрагим покраснел. Сердце его окатила горячая радостная волна, и на мгновение смутившись, он тут же нашелся:
— Я же не ты, чтобы бояться. Почему я должен пугаться Баху, а она — меня? Я сейчас собирался идти на улицу, а ты как раз и появился кстати. Давай пойдем вместе.
— Легко ли идти с тобой: когда рядом ты, такой нарядный, статный, кто же посмотрит на меня? — Затем Осман взглянул на Айшат, которая совершала вечерний намаз, и сказал: — Айшат, ты же наверняка подыскала для Ибрагима хорошую девушку. Не правда ли, мы его поженим в этом году?
Айшат отложила кувшин, из которого совершала омовение, подошла к порогу светлицы и ответила Осману:
— Не того ли, сынок, и мы хотим? Если ему не нравится наш выбор, пусть возьмет ту, которая ему по душе. Мы не против его воли. Если в этом году не поженим, то не сосватав невесту, мы его на заработки, это уж точно, не отпустим.
Ибрагиму нравился разговор о женитьбе. Когда же шутили по этому поводу, перед ним вставал образ Баху. Но не желая показать, что его все это трогает, он перевел разговор на Османа:
— Женись сначала ты. А мне пока не до свадьбы. Предстоит еще построить дом, открыть мастерскую. Кто сейчас пойдет за меня? Ни к чему это все. Давай-ка лучше выйдем, — Ибрагим взял за руку Османа, и они: спустились по ступенькам лестницы. Айшат глядела им вслед, а когда те скрылись с глаз, тяжело и протяжно вздохнула:
— Слава Аллаху! — села и продолжила свой намаз.

    III
Ибрагим и Осман на очаре не задержались и, увлеченные разговором, вышли в поле. Они исходили Кумухское Ровное поле вдоль и поперек уселись на краю Нижнего поля, на отвесном берегу, любуясь рекой Казикумухское Койсу. С крыши Хуринской мечети раздался тонкий голос муэдзина, призывающий к вечерней молитве. Затем и в Кумухе во всех кварталах стал раздаваться тот же призыв. Эти жалобные звуки, шум стремительно несущейся реки, грохот валунов, которые она перекатывала, слились в едином звучании, как чарующая музыка из другого, неведомого мира. Величественные скалы по обоим берегам реки и тропы, проложенные по серым сыпучим сланцам, будто очарованные этой дивной музыкой, застыли в трогательном молчании. А горы вокруг, словно вскинули головы и слушали эти звуки. Теперь уже не слышно было разноголосого щебетания птиц над полями. А прохладный освежающий ветерок, потянувший с севера, заставил трепетать, колыхаться цветы, смешав их пунцовые, синие, желтые, зеленые краски в пестрый ковер невиданной красоты. Заходящее солнце устремило свои золотые лучи на гору Вацилу и багрянцем заката высветило ее во всей красе. Кажется, все живое застыло в безмолвном молчании, очарованное прелестью природы. Но вот это безмолвие нарушили раздавшиеся глухие удары. Это мельник на мельнице Чарина навьючил мешок муки на спину осла и, закрепив его там, затянул бечевой и бил по ней и по мешку камнем, чтобы затянуть еще крепче.
Ибрагим и Осман еще некоторое время смотрели, как зачарованные, на мутный, стремительно несущийся поток. Затем Осман неожиданно со вздохом растянулся в высокой и мягкой траве. Он сказал Ибрагиму:
— Смотри, этой картины не забывай никогда. Этого нам на заработках не увидеть. Подумать только! Ты за четыре-пять лет ни разу не приехал увидеть эти дивные, словно тесаные, скалистые обрывы, услышать этот успокаивающий душу шум реки. Я, например, больше двух лет на чужбине не могу.
— Э, брат, думаешь, я не люблю Лакию? Меня более кого-либо тянет сюда, хочется почаще бывать дома. А как приезжать? С чем приезжать? На что покупать подарки для сестер? Ты же знаешь наших людей: если не приедешь со множеством подарков, с большими хурджинами, нашего брата-отходника ославят, мол, весь заработок пропил, проиграл.
— Да это ты! Неужели такое уж трудное дело, заработать деньги? Вот я около трех месяцев работал во Владикавказе, заработал немного денег, поехал в Ростов, купил и привез пять винтовок и распродал, как хотел. Вот тебе и деньги. Через неделю поеду и привезу еще двадцать.
— Я не знаю, как другие. Что касается меня, то я зарабатывать деньги умею, — сказал Ибрагим, показав расплющенные от работы пальцы и мозолистые ладони. — Но жизнь у хозяина — тоже не жизнь. Вот уже 4 года как проработал я в Тифлисе ювелиром, а только один раз на праздник Курбан-байрам был на Лейли-даге. Однажды мастера известили, что у него родился сын, и он на радостях отправил нас в цирк. Да, и еще, тоже в пятницу мы с Гамидовым пошли в музей, посмотреть картины шамилевских войн. Вот и все. Просто голову некогда бывало поднять. И то, разве угодишь мастеру? Всегда с насупленными бровями, ворчит и мешает работе. Теперь как-нибудь постараюсь открыть собственную мастерскую. Сейчас в Тифлисе мастерская, пожалуй, найдется. Уж если не помещение для мастерской, то будка-то уж наверняка. Я втайне от мастера купил кое-какой инструмент и спрятал у кубачинцев. Поеду через месяц. Что же делать? Надо постараться, чтобы накопить немного денег.
— Ну что ты в самом деле, не успел приехать, как уже думаешь об отъезде. Так не бывает. Задумал уехать, не сыграв свадьбы?
— До свадьбы мне еще далеко. Даже ребята постарше нас не помышляют об этом. Да и для свадьбы много чего нужно.
— Ныне подзаработать ведь пара пустяков: поехать в Порт-Петровск или Баку, купить пару винтовок, продать здесь — вот тебе и деньги. А если уедешь не женившись, то до следующего твоего приезда Баху выдадут замуж. Это точно! Ты видел ее? Вытянулась, стройной, красивой девушкой стала...
Ибрагим улыбнулся, повеселел и сказал:
— Выдадут так выдадут, а вообще Баху кроме меня ни за кого не пойдет. Не в этом году, так в следующем на Баху женюсь я! Нет, Осман, я ее еще не видел, а ты видишь ее?
— Каждый день по нашей улице ходит по воду. Да и вчера, когда с очара возвращался домой, тоже встретил ее.

    IV
Когда Ибрагим и Осман возвращались домой, аул уже погружался в сумерки. Улицы, очары опустели: все ушли совершать вечерний .намаз. Разве только поотставшая от стада редкая скотина брела по улице. Когда друзья подошли к аулу показались девушки, идущие по воду. Словно птицы, выпущенные из клетки и почувствовавшие свободу, они шли веселыми стайками, шутя и играя.
Ибрагим и Осман шли к Осману на чашку чая. Встречавшиеся в узких улочках девушки, искоса взглянув на них, проскальзывали мимо. Никого из них Ибрагим не узнавал. За четыре года девочки, которых он оставил еще маленькими, выросли, стали неузнаваемы. Ибрагим же думал только о Баху. Он абсолютно не слушал, о чем говорил попутчик, был занят мыслями только о ней: встретит ли ее, узнает ли, поздравит ли она с приездом. И шел он за товарищем молча, не отставая. Тем временем мимо них прошли три девушки с кувшинами в руках. Одна из них, встретив ребят, замешкалась и выступила немного вперед, затем снова отстала и пошла за подругами. Как только они прошли, Ибрагим, словно повинуясь неведомой силе, посмотрел вслед уходящим. Взгляд Ибрагима встретился с взглядом семнадцати-восемнадцатилетней девушки с приятным смуглым личиком и пронизывающими черными глазами. Ибрагим сразу узнал Баху.
— Смотри, как она повзрослела и похорошела, — с дрожью в голосе сказал он Осману. — А меня она вряд ли узнала.
Следуя за другом, Ибрагим был погружен в свои мысли, порой невпопад отвечая на его болтовню. Перед ним неотступно стоял образ Баху. «Была бы одна, обязательно заговорил бы, — думал Ибрагим. — Да и она, может быть, поздравила бы меня с приездом. А красивая какая выросла девушка! Ладно уж, завтра снова встречусь... А ведь действительно, пока я буду зарабатывать деньги, ее могут выдать замуж. Не будут же ждать три года...»
Тем временем они дошли до ворот Османа. Заметив, что друг слушает его невнимательно, Осман сказал:
— Да что за сумбур у тебя в голове? Дважды два — все равно четыре. Пойдем! — И они вошли в дом Османа.

    V
Когда Ибрагим возвращался домой, был уже поздний вечер. Стояла кромешная тьма. Только и были видны звезды, рассыпанные по небу и сверкавшие ярко, как бриллианты. То и дело оступаясь, Ибрагим кое-как дошел до дома. Мать и сестры с нетерпением ждали его. На веранде в углу тоненько посвистывал самовар, на нем, плотно завернутый в салфетку, чтобы не остыл, стоял заварной чайник, перед самоваром — поднос с чистыми стаканами. Айшат с дочерьми еще не выпили чая, дожидаясь Ибрагима. Он быстро поднялся по лестнице на веранду и сел на стареньком ковре, вытянув ноги.
— Что же вы, до сих пор чай не пили?
— Да разве мы можем без тебя, родной? И самовар ведь для тебя ставили. Что ж ты так задержался, заставил ждать? Неужто мы тебе так быстро надоели?
Айшат повернулась к дочерям:
— Поторапливайтесь-ка, девушки, наливайте чай, остывает.
Ибрагим снял папаху, положил ее на колено, провел рукой по голове и сказал:
— Вы на меня не смотрите, пейте, я пил у Османа.
Но Ата уже поставила перед ним полный стакан:
— Клянусь, не отстану, братец, пока не выпьешь.
Ибрагим не стал больше отказываться и пододвинул стакан к себе. Остальные тоже сели в круг и стали пить чай. Разговаривать Ибрагиму не хотелось. Он весь ушел в себя, на вопросы отвечал кратко. Из головы, у него не выходила Баху, ее черные лукавые глаза, казалось, сияли из темноты!
— Да о чем ты так задумался? Чай остывает, пей. Ты сегодня странный какой-то. Увидел или услышал что? — спросила Айшат.
— Никакой я не странный, — возразил Ибрагим, поднял стакан и сделал большой глоток. — Странными мне кажутся наши места. Я их не видел уже четыре года. Ничего в лучшую сторону не изменилось за это время, улицы очень темные. В Тифлисе на улицах, и ночью светло, как днем: горят большие электрические фонари.
— Вот бы увидеть! — воскликнула Халункачар.
— А Баху говорила, что видела Ибрагима и Османа у родника, — сказала вдруг Ата.
Услышав имя Баху, Ибрагим вздрогнул, словно очнулся ото сна, и несколько повеселел. Но чтобы не выдать себя, схитрил.
— А кто такая Баху, чья она? Действительно, когда мы шли к Осману в гости, мы встретили много девушек, которые шли по воду. Осман их знает, а я так ни одной и не узнал.
— Да ты что, не знаешь Баху — дочь Патимат?! Выросла такая красавица, работящая. Всегда про тебя спрашивает. К ней уже многие сватались, но, если мы захотим, она ни за кого не пойдет. Только ты постарайся заработать немного денег. Девушке этой от нас ничего, не нужно, но мать захочет подарков, — сказала Айшат.
— Она всегда интересуется Ибрагимом. И сегодня у источника шутила, какой, мол, вам Ибрагим подарок привез, — вмешалась Халункачар в разговор.
— Клянусь Аллахом, она — лучшая невеста для нас, — сказала Ата.
— Мне пока не до женитьбы. Скоро надо ехать в Тифлис. Мы с Сулейманом решили совместно открыть мастерскую. Время сейчас неспокойное солдаты, возвращающиеся с фронта, бунтуют громят, магазины, но у нас и грабить-то особо нечего. Надо только постараться, чтобы заиметь немного капитала.
— Не успел приехать, а уже засобирался? сказала Халункачар. — Тебя же четыре года дома не было! Этого тебе мало? До осени никуда не поедешь!
— А до твоего отъезда и с Баху решим вопрос. Если в этом году в знак помолвки наденем кольцо, будет достаточно. А в следующем году, даст бог, заработаешь денег, пошлем свадебные подарки и сыграем свадьбу, — заключила Айшат.
— Перестаньте, я приехал не жениться, а вас повидать, — взглянул Ибрагим на Ата. — Мы с Османом изрядно побродили по полю, устал я, да и спать хочется, постелите-ка мне. — Он походил немного по веранде взад-вперед, пока сестра стелила постель, совершил ночной намаз и лег в гостиной спать.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
barkalik



Зарегистрирован: 29.01.2007
Сообщения: 745
Откуда: и куда..?

СообщениеДобавлено: Вс Янв 06, 2008 16:55    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

    VI
Ибрагим до утра не сомкнул глаз. За ночь тысячи разнообразных мыслей, путаясь, прошли в его голове. Он не был властен над собой. Словно коршун цыпленка — неведомо куда — уносили его мечты.
Устав ворочаться в постели, Ибрагим, обхватив голову руками, садился на кровати или же, лежа на спине, любовался через окно яркими звездами, которые рассыпались по черному небосводу. Мучаясь от бессонницы, Ибрагим вздыхал: «Ох! Что за долгая, бесконечная ночь! Ты смотри — и не светает».
Однако та утомительная бессонница, с одной стороны, угнетала его, с другой — была приятна. Ведь он мечтал о Баху и сердце его радостно билось. О чем бы ни думал Ибрагим, все связывалось с ее образом. В глухом гуле Казикумухского Койсу, который доносился из глубины долины, чудился Ибрагиму голос Баху. Этот шум буйного горного потока словно смягчал его страдания, переносил в другой, свободный, приятный и неведомый мир. В каждой из звезд, которые были видны через открытое окно, Ибрагим видел Баху, спускавшуюся к роднику за водой с маленьким кувшином в руке, в белом платке, накинутом на голову и плечи. Ее черные глаза сияли, манили, глубоко проникая в его душу, и все тело горело как в огне.
К утру, истерзанный сомнениями, Ибрагим твердо решил узнать, что у девушки на душе. «Откуда ей знать, — думал он, — что я из-за нее ночь не спал? Теперь она, наверное, спит, не ведая ничего. Эх, не сумел я ей привезти гостинец! Но все же одно кольцо найду и подарю ей. Ах, эта бедность — беда! Кто знает, может, мы ей покажемся бедными, и она в мою сторону и головы не повернет, захочет выйти за богатого. Был бы я богат, привез бы ей подарок по душе, тут бы и они мне не отказали. А кольцо я ей все же могу купить: завтра пойду к Амузгану и подберу подходящее. А если купить кольцо, денег на дорогу будет мало. Как же я обратно поеду? Видимо, придется большой ковер продать. А если продам, буду в глазах аульчан выглядеть жалким. А если она согласится, когда же я заработаю денег на свадьбу? Да и свадебный подарок нужен... Если бы и в этом году я повременил и не приехал домой, у меня накопилось бы около тридцати туманов, еще немного подзанял бы, на все это и сделал бы свадебный подарок, и свадьбу можно было бы сыграть. Однако кто знает, за кого бы она вышла до будущего года... Что бы то ни было, непременно подошлю к ней кого-нибудь и узнаю, что у нее на душе... Ах, беда — эта бедность! Быть бы и мне хозяином пастбищной горы, магазина. Люди, которые копейки не стоят, хвастают, я, мол, хозяин горы, богат, ходят с высоко поднятой головой, никого ни во что не ставят. Они праздны, блаженствуют, веселятся да еще кичатся, будто им для владычества мало всего мира. А мы четыре-пять лет безвылазно, день и ночь сидим в мастерской, мучаемся, а когда возвращаемся на родину, не можем даже пустяка купить любимому человеку, родным», — угнетали думы Ибрагима.
Тем временем незаметно начало светать, подул свежий, приятный ветерок, воздух был наполнен ароматами трав. Тут Ибрагима наконец взяла истома, и он заснул, мечтая и во сне увидеть Баху.
Но сон был иной, неприятный: в Тифлисе, в мастерской он расписывал массивный серебряный кинжал, оказавшийся неожиданно тонким, и там, где он проводил штихелем, получались дырки. Ибрагим перепугался, как бы мастер их не увидел. В это время тот пришел с улицы и был пьян, он взял из рук Ибрагима кинжал и, увидев, что на нем дырки, сильно разгневался, с размаху бросил его на пол. Кинжал вдруг как стеклянный разлетелся на мелкие куски. Из осколков выползла большая змея и с шипением бросилась на Ибрагима. Перепуганный, он убежал в спальню, споткнулся о горн, упал — и тут же проснулся. Убедившись, что это был сон, Ибрагим обрадовался, облегченно вздохнул, встал и посмотрел в окно. Из-за горы Кимизу поднималось солнце, окрашивая края облаков, вершины гор Кяцалу, Вацил, Шавкуллабаку, Хурук в багряный цвет. Поодаль вечные снега на склонах горы Ппабаку сверкал ослепительной белизной.
Ибрагим потихоньку умылся, поверх гофрированного сюртука с высоким воротником надел черкеску, опоясался ремнем с кинжалом, с правой стороны — пистолет Смита-Вессона и вышел на улицу. Там никого не было, кроме женщин и детей, которые, отправив скот на пастбище, возвращались домой.
Ибрагим, сам того не замечая, пошел кружным путем и очутился на улице, где жила Баху Окна и ворота у них были закрыты. Однако, когда Ибрагим поравнялся с их домом, из-за угла неожиданно вышла Патимат, которая возвращалась, поручив скот пастуху. Встретившись с ней, Ибрагим вначале не нашелся что сказать, лишь поприветствовал ее:
— Патимат, доброе утро!
— Доброе утро, сынок! Куда это ты с утра пораньше?
— Разве это рано? Мы на заработках еще раньше встаем. Вот, думаю, кто бы меня на завтрак пригласил.
— Завтрака ты хочешь? Пожалуйста, дорогой, к нам, приготовим что твоей душе угодно.
— Спасибо, пока некогда. Вот приедет ваш Абдурахман, всегда буду захаживать.
Ибрагим не увидел Баху, но ушел с таким ощущением, будто повидал и поговорил с ней. Расставшись с Патимат, он пошел в сторону тока, думая про себя: «Хорошая эта женщина. Если буду свататься, она, пожалуй, выдаст Баху за меня. Она наверняка расскажет дочери, как мы тут пошутили... Сперва узнаю, что у нее на душе, если согласна пойти за меня, куплю у Амузгана колечко и подарю ей. Если кольцо будет дорогое, деньги можно отдавать по частям». С этими думами Ибрагим незаметно дошел до очара. На очаре сидело пятеро юношей-отходников, которые приехали недавно и вышли подышать утренним горным воздухом. На чужбине они привыкли рано вставать, и с рассвета им не спалось.
Здесь было два ювелира, лудильщик, кузнец и один сапожник. Они беседовали о своей отходнической жизни, о своих профессиях. Иные рассказывали о том, что им довелось увидеть в чужих краях.
К ним подошли возвращавшиеся с прогулки по полям односельчане Ома и Хаджиали, с ноткой презрения спросили: «О чем говорите, отходники?», затем уселись в главном ряду очара. Юноши поздоровались с ними: «Здравствуйте, Ома! Здравствуйте, Хаджиали!» и, резко оборвав разговор, уселись вокруг них. Они же с минуту посидели молча, как бы застыв, затем, смерив холодным взглядом молодежь, Ома сказал Хаджиали:
— Надо сегодня поехать в горы, послал работника за конем, что-то задерживается, видимо, не может поймать. Говорят, с горных пастбищ Халиковых на мои горные пастбища овец не пропускают. Ничего, я попозже покажу им, чья это была гора.
— Ты не торопись, — вполголоса ответил Хаджиали. — Потихоньку мы понавешаем им замки на рот. Говорят, в Ахты и Нуху вот-вот подойдут турецкие войска, потом мы посмотрим, будут ли эти поганые большевики зариться на чужое добро!
— Подумай только, что приходится слушать! — воскликнул Ома. — Наши крепостные, которые до сих пор хлевы нам вычищали, коров наших доили, дошли до того, что спорят с нами. Взбаламутили жизнь эти, с прическами как козлиная шерсть¹.
— А ведь находятся у нас мужчины, которые идут за этими вероотступниками, утверждающими, что нет бога, который их же создал! — возмущался Хаджиали. — Выступают с речами перед народом, совращают его, обещая улучшить мир. А стал он лучше? Вот мы раньше могли за четырнадцать копеек купить четыреста граммов сахара без обертки. А теперь попробуй, найди хоть за десять рублей!
— Но ведь в мире сейчас неспокойно, — заметил один из отходников, сидевший рядом. — Когда уляжется все, могут и цены снизиться. Теперь дороговизна везде. На дорогах опасности подстерегают — вот и товар не поступает.
— О каких дорогах, о каких не поступающих товарах ты говоришь?— возразил Ома. — Эти большевики твердят, что нет бога — вот и вызвали гнев божий. Пока они будут существовать, не сомневайся, что в мире лучше не станет.
— У них же есть свой продовольственный магазин! — съязвил Хаджиали. — Все, что поступило туда, поделили меж собой. А ведь говорили, что открыли его для бедноты! Эх, были лучшие времена при русском царе-батюшке: никто не смел позариться на чужое. Теперь же спутали чужое и свое. Веру забывают, молиться перестали, все меньше людей, которые делают намаз вслед за муллой.
— Ну, эти муллы и хаджии тоже не отстают. Прикрываются паломничеством, клянутся Каабой, между тем любого проведут, — заметил один из отходников.
— Ну вот, пожалуйста! — сказал Хаджиали. — Этими россказнями большевики и портят мир. Мы, значит, ездим в Москву, Варшаву, своими стараниями добываем добро, а они хотят нас уравнять со всякой голью вроде Кувил Эсы. Если бы они были мужчинами, не протягивали бы руки к чужому, а старались бы, как мы, и нажили бы себе состояние.
— Не зря же сказано: «Происхождение не скрыть! — поддержал собеседника Ома, рассмеявшись едко и высокомерно. — Каждый должен знать свое место. Получив добро, отнятое у другого, Кувил Эса не станет нам равным. Даже пальцы на одной руке, сотворенной богом, не равны меж собой. Если бы всевышнему было угодно создать все равными, он так бы и сделал. Большевики, которые не верят в нашего бога, утверждают, мол, люди все равны, между ними нет разницы. Коль так, пусть мой сын и любой из этих отходников посватаются к какой-либо девушке и посмотрим, кого предпочтут. Нет, так не бывает: князь есть князь, узден есть узден, крепостной есть крепостной, а раб есть раб.
Ибрагим слегка покраснел и с дрожью в голо возразил:
— Ома, правда то, что ты говоришь. Сейчас дело действительно обстоит так. Вам бы, конечно, хотелось оставаться хозяином положения. Но остальные ведь не хотят больше терпеть чужое господство. Я-то не большевик, но справедливость должна же восторжествовать.
Ома и Хаджиали возмутились и собрались было Ибрагима хорошенько отчитать, но в это время одна женщина окликнула его и сообщила, что ждут дома. Ибрагим встал и ушел.
    VII
День за днем истекали три месяца, которые Ибрагим должен был прожить дома, в Лакии. Везде его преследовали глаза Баху, ее вечно улыбающиеся губы. Его душе хотелось слиться воедино с ее душой и никогда не расставаться.
Ибрагим видел Баху мимолетно, вечерами, когда она с соседскими девушками шла по воду. Иногда он видел ее в окно, когда она шла по улице, и их глаза на мгновение встречались. Но встретиться, поговорить с ней не было никакой возможности. Отчаявшись, Ибрагим вдруг вспомнил про Асият. И решил послать ее к Баху. Подготовившись к разговору с вечера, Ибрагим рано утром отправился к ней.
Асият была высокая, худощавая женщина лет пятидесяти. Рано оставшись без мужа, она кое-как перебивалась: шила, пряла шерстяные нитки, помогала при сватовстве. Юноши часто заходили к ней, прося помощи в своих сердечных делах, потому-то она и не удивилась визиту Ибрагима. В доме у нее всегда было уютно, чисто прибрано. Дочь ее вышла замуж, и уже лет пять жила в Харькове: сын Кади, ровесник Ибрагима, работал во Владикавказе ювелиром и вот уже три—четыре года не приезжал домой, время от времени посылая матери гостинцы и письма. На стене в рамке висела маленькая фотография Кади. Приход Ибрагима напомнил Асият о сыне.
— Посмотри, Ибрагим, — она указала рукой на фотографию, — как вырос Кади. Пять месяцев назад прислал и это, и гостинцев. Теперь, говорят, закрыты дороги, и от него ничего не слышно. Говорят, большевики взяли Владикавказ. Ох, как бы они ему худого не сделали. Говорят, они бога не знают.
Ибрагим был рад этому разговору. Ему надо было собраться с мыслями, решить, как лучше начать разговор. Наконец он сказал:
— Да ты не беспокойся, большевики ему ничего не сделают. Кто, ты думаешь, они? Такие же люди, как мы. Более того, они — помощники таким, как мы. Большевики преследуют только богатеев, крупных землевладельцев.
— Ох, сынок, говорят же, что они бога не признают, верующих преследуют, добро у них отнимают, брак не по шариату заключают. Уж не доберутся ли они и до нас?
— Что нам с того, что говорят? Их делу — свое место, оно нам не помеха. И до них ведь русские не признавали нашу веру — ничего не случилось. Как я сказал, большевики беднякам ничего плохого не делают. Для них безразлично, кто мусульманин кто нет. Наверное, есть и среди них нехорошие люди: лес не без шакала. Да и какие бы ни были, сюда они не придут. К тому же, у нас в Темир-Хан Шуре есть дагестанское войско, оно их сюда не пустит.
— Вот это хорошо. А то про них разные толки, боялась как бы они Кади не навредили. Ох, сынок, когда же эти войны кончатся? Уже два месяца ждут турок, а их до сих пор нет. Ходят слухи, что с их приходом товары подешевеют. Их разве в Тифлисе не было?
— Да нет же. Там про них ничего не слышно. Как рассказывают наши отцы, в прошлом тоже пошли слухи, что якобы турки дошли до Динди, рассчитывая на них, наш народ взбунтовался, и все пошло прахом². Да и как турки понизят цены? Для нашего бедного народа лучше всего спокойствие в мире, чтобы выехать на промысел, на заработки.
Между тем Асият уже раздула небольшой самовар, установленный на каменной плите веранды, и уселась рядом с Ибрагимом, желая выведать, зачем тот пожаловал.
— Да хранит тебя Аллах, так обрадовал, словно сам Кади приехал, — говорила она, — ни за что не отпустила бы тебя на заработки, не засватав невесту.
— Ай, спасибо, дай бог здоровья: мне как раз того и надо. Но кто за меня пойдет? У нас ведь девушек не за мужчин выдают, а за богатство и власть имущих. У меня же нет ни того, ни другого.
— Да полно. Чем же ты хуже других?! Это почему у тебя нет ни богатства, ни власти? Если тебя не пойдет одна, возьмем другую.
— Какое у меня богатство? Если бы оно у меня было, я бы тоже хвастал, как Хаджиали. Была бы власть, задрал бы нос, ни с кем бы не считался. Что же теперь, жениться на той, которая согласи на малое, а ту, что по сердцу, уступить кому-то?
— Верно: у нас женихов ищут побогаче. Но теперь и девушки ведут себя не как в прежние врёмена — не выдай за любимого, так сама сбежит. У нынешних девушек ни стыда, ни совести.
— Почему это бессовестно, если девушка выразит желание выйти замуж за любимого человека, если сбежит к нему? Как раз-таки бессовестно силой замуж отдавать за того, кого она знать не знает, видеть не видела, только потому, что он богат или имеет власть.
Тут из кипящего самовара с шипением вырвалась вода. Асият встала, засыпала в чайник заварку, поставила его на самовар, затем постелила большую белую, немного засаленную холщовую скатерть. После этого вытащила из старого сундука, на котором был штабель постели, два чурека, разломила их пополам, поставила тарелочки с сыром, сливочным маслом, медом, начала разливать чай по стаканам.
Тем временем Ибрагим обдумал, как открыться ей, собрался с силами и, облокотившись о подушку, сказал:
— Асият!
Она поставила перед ним стакан чая и ответила:
— Что, родной мой?
— У меня к Вам небольшое порученьице. Хотел бы знать, как Вы с ним справитесь.
— Ты же мне такой же сын, как и Кади: что только ни сделаю я для тебя! Говори, твое поручение будет выполнено, как сумею.
— Вы, кажется, с Патимат в хороших отношениях. Как вы находите их Баху? Мне она нравится.
— Да, я у них постоянно бываю. Девушка — прелесть, золотая пуговка. В последнее время она подросла, вытянулась, как тростинка. Два дня я у них не была. Говорят, многие просят ее руки, но она еще никому не дала слова. Твоя мать тоже, я слышала, хочет сватать ее за тебя. Она тебе подойдет больше, чем кто-либо.
— Я ее знаю с детства, вместе ходили Коран учить. С тех пор не выходит она у меня из головы. Хочу узнать, как она ко мне относится.
— Ни о чем не беспокойся. Все узнаю, сегодня же с ней поговорю.
_________________________________________

¹ Намек на одного из крупнейших революционеров Северного Кавказа Сайда Габиева (1883—1963). — Прим. пер.
² Речь о подстрекательстве турок и восстании горцев Дагестана и Чечни против царизма в 1877 году.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
barkalik



Зарегистрирован: 29.01.2007
Сообщения: 745
Откуда: и куда..?

СообщениеДобавлено: Вт Янв 08, 2008 19:10    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой


    Г Л А В А _ В Т О Р А Я

    I
Солнце клонилось к закату, скрываясь за вершинами высоких гор. Оно настолько приблизился к земле, что, казалось, если взобраться на возвышенность Курунна-баку, можно достать его рукой. Легкий ветерок с севера навевал свежесть нежно обдувал лица людей. Он слегка колыхал ветви деревьев, и в роще горных берез тихо шелестели листья. Шорох листьев, пенье порхающих с ветки на ветку птиц приятно ласкали слух.
В это самое время у небольшого окна, выкрашенного белилами и смотрящего на север, на высоком стуле задумчиво сидела и вышивала золотом на пяльцах девушка лет восемнадцати. Ее прямой, правильной формы нос, черные сверкающие глаза, тонкое, смугловатое лицо, улыбающиеся пунцовые губы, темные длинные брови и такие темные ресницы, красиво оттеняющие глаза, — все говорило о молодости и неотразимой прелести.
Эта удивительная красавица была не кто иная, как наша Баху. Она была занята своим делом, наслаждалась прохладой, вливающейся через открытое окно. Ветерок игриво колыхал завитки на висках. Ее шалевый в красную крапинку головной убор немного сполз на затылок, обнажив основания туго заплетенных шелковистых черных кос. Небольшой, белый, как крыло голубя, кисейный платок, наброшенный поверх головного убора, прикрывал ее изящные плечи. На ней было клетчатое, туго стянутое в талии платье из сарпинки, в ушах висели узенькие золотые колечки.
Временами Баху, подняв голову, задумчиво смотрела на вершины гор, затем вновь принималась за рукоделие, своими тоненькими пальчиками перебирая золотую канитель нити и тихим голосом напевая грустную песню:
    Порой вспоминается тот, чье имя красиво,
    И душа, словно расцветшее дерево,
    Но врывается холодный ветер.
    Сбивает все цветы.

    Выходит солнце из-за туч,
    Бывает, блеснет счастье мое.
    Укрывают тучи солнце —
    Погружается мир мой во мрак.

    Словно цветок из почки.
    Начинает сердце распускаться.
    Прилетает птица —
    Срывает все лепестки.

    Не на всех мне глядеть
    Своими красивыми глазами.
    Не со всеми же делиться
    Своими думами.

    Кому на свете хорошо,
    Богатому или влюбленному?
    Когда думаю об этом, сердце в груди
    Трепещет как голубь в клетке.

    Когда дует ветер любви,
    Терпенью приходит конец.
    Тает в приятной истоме
    Как тростинка стройный стан мой.
    (Перевод подстрочный)

Пела Баху в приятном забытье и вдруг, услышав чьи-то шаркающие шаги на веранде, вздрогнула, затем встала и выглянула за дверь. Слегка согнувшись, заложив руки за спину, шла Асият и говорила:
— Нет что ли их дома?
Увидев ее, Баху обрадовалась.
— Тебя не легче увидеть, чем черно-бурую лисицу. Совсем не заходишь.
— А вот и зашла. Чем угостишь? — выпалила Асият, прошла в гостиную и уселась, прислонившись спиной к стене у окна, где шила Баху. Баху снова принялась за работу, а Асият пристально смотрела на нее, словно пыталась прочитать ее мысли. Помолчав минуты три, сказала:
— Дай бог тебе счастья! Как ты красиво вышиваешь! Почему одна? Где мать?
Баху взглянула на нее, широко улыбнулась и ответила:
— Мать пошла в поле смотреть посевы, скоро вернется. Скучала я одна и думала, хоть бы ты пришла. Что так долго не заходила? Какие новости?
— Из-за дел не могла выйти из дому. А новости до молодежи раньше доходят. Сама говори, что увидела, что услышала?
— Что мы слышим, что мы видим? Мы же точно заключенные!
— Почему точно заключенные? Вы что, на крышу не поднимаетесь? За водой не ходите? В окно не смотрите? Отчего же ничего не видите?
— Что ж, теперь нам и в окно не глянуть, и на крышу не подниматься? В могилу что ли заживо лечь?
— Оставь эти разговоры и угости-ка лучше, чем можешь. С позавчерашнего дня все о тебе хлопочу, да ты меня не ценишь.
— Для тебя у меня найдется все, что угодно, Даже если бы вовсе не хлопотала. Для меня разве мало одного только твоего существования!
— Ты что, дочка, мне не веришь? — спросила Асият, натянуто улыбнувшись. — С позавчерашнего дня я действительно была занята твоими делами.
— В чем же это выражается?
Немного помявшись, чтобы потянуть время, Асият начала:
— Я для тебя поистине золотого парня подыскала, а ты меня все не ценишь.
— Вчера сон видела, невестой наряжалась. Видимо, к твоим словам. Однако любишь ты говорить загадками. Кто меня замуж возьмет?
— А кто не возьмет! И потом мы тебя кому попало не отдадим. Уж заботу о наилучшем женихе предоставь мне, и не перечь!
Баху хотелось смеяться, но она снова приняла серьезный вид и, взявшись за пяльцы, сказала:
— Ну что ты, я же замуж не собираюсь. Выходи сама, если хочешь.
— В твоем возрасте я и вышла. Выйдешь и ты. Нет юноши и девушки, которые не влюблялись бы. И не всегда девушке любимый достается. Подчас не по любви заключают брак. Я не шучу. Я при шла к тебе с приветом от одного славного парня. Послушай меня...
Тут Баху вздохнула продолжительно, не зная, что говорить, что делать. Она невольно догадалась, о ком речь. Хотя и пыталась, но не могла скрыть улыбки.
Асият немного призадумалась, затем, заметив радость Баху, встала, огляделась по сторонам и, похлопав ее по плечу, сказала:
— Послушай меня. Это хороший парень, знающий себя и цену своей бедности. Это твое счастье. Он тебе не безызвестен. Если ты согласна, он женится только на тебе.
Баху, притворившись, что ничего не понимает, воскликнула:
— Кто же все-таки этот парень, за кого ты меня прочишь?
— Ибрагим тебя любит и просит твоей руки.
— Да ну, что ты, разве он женится на мне? Ты, наверное, издеваешься надо мной.
— Ты лучше не прикидывайся непонимающей. Он пришел ко мне и сказал все, что у него на душе. Он любит тебя, и ты, должно быть, его любишь. От сердца к сердцу, говорят, есть дорога. Ну-ка, скажи, что ему передать? Он и поговорить с тобой хотел. Если ты согласна, он и домой к вам зайдет.
Баху показалось, что Асият знает ее сокровенные мысли, и чуть покраснев, она сказала:
— И мне вдвойне по душе тот, кто меня любит. Если он женится на мне по любви, я выйду за него. Встретились мы с ним несколько дней тому назад, когда я возвращалась от родника. Мне показалось, что он хотел сказать мне что-то, но мне стало стыдно, и я быстро прошла мимо. Если заметят, что люди станут говорить. Да и с матерью надо посоветоваться.
— С матерью дело проще, ее я уговорю. Ты сама себе хозяйка. Против твоего желания она не пойдет. Ты скажи мне свое слово.
— Вот тебе мое слово: если мать даст согласие, я выйду за него.
— Мне достаточно этого слова. Смотри же, сдержи его! И скажи, где он может тебя увидеть?
В это время, будто бы торопясь по делу, мимо Окон Баху проходил Ибрагим. Он обернулся, посмотрел в окно, у которого стояла Баху, и встретился с ней глазами. Она отошла в сторону, не дав рассмотреть себя. Затем она взглянула на Асият и сказала:
— Странное дело: как бы он мне ни нравился, стесняюсь, не могу ему показаться. И не знаю, как с ним разговаривать, каким образом от него не убежать. Пока нужно набраться смелости. Попозже я сама скажу, когда и как встретимся. Посмотри, как он вытянулся, не узнать! Лет пять, как не виделись. В детстве мы тоже нравились друг другу.

    II
Баху проводила Асият до ворот и снова села за пяльцы. Ее тоненькие пальчики машинально перебирали нити, глаза не видели ничего. Она была в радостном забытье. В ушах все еще звучали слова Асият, ответ, который она дала ей. Душа ее летел на крыльях любви.
Тут в комнату вбежала ее подруга Джамилат и затараторила:
— Ох, как ты увлеклась! Что не показываешься? Чем занимаешься? Говорят, собираются на войну. У кладбища какие-то отряды со знаменам. Сколько людей! Со всех крыш, возвышений смотрят на них. И по столбовой дороге движутся войска. — Выпалив все это, Джамилат начала взбираться на крышу по деревянной лестнице, приставленной к стене. Баху оставила пяльцы и быстро поднялась вслед за ней.
Все женщины, дети, пользуясь случаем, забрались на крыши и во все глаза смотрели на столбовую дорогу и кладбище. Человек десять — двадцать, с винтовками за плечами шли и пели старинную героическую песню. Это были поддавшиеся агитации националистов юноши.
Баху было неинтересно смотреть на сновавшие по дороге отряды, но глаза ее не отрывались от возвышенности около озера. Там было немало юношей. Она надеялась, что среди них будет Ибрагим. На вопросы стрекотавшей рядом Джамилат она отвечала невпопад. Баху сейчас разговаривала сама с собой: «Дошел ли мой ответ до Ибрагима, как он отнесся к нему?»
Джамилат, заметив, что подруга почти не слушает ее и смотрит в другую сторону, обняла ее за плечи, и, рассмеявшись, произнесла:
— Куда это ты смотришь? Уж не любимого ли увидела?
Баху слегка вздрогнула. Она сначала растерялась, но потом, чтобы отвести подозрения Джамилат, решила обратить все в шутку:
— Конечно же увидела. Я же не ты, чтобы не иметь жениха! Зачем мне войско? Пропади оно пропадом. Глаза сами смотрят, куда им нужно!
Все крыши вокруг были усеяны молодыми женщинами и девушками, наблюдавшими за происходящим. Все девушки, словно птички, выпущенные из клетки, были веселы и с крыши на крышу перекидывались шутками. Одна Баху нервно следила за мужчинами, толпившимися на шоссейной дороге и на базаре. Ее единственной целью было увидеть Ибрагима. Время от времени она посматривала в сторону его дома. Там на крыше, за штабелем кизяка стояли сестры Ибрагима. Когда она заметила их, ее охватила странная дрожь, словно увидел его самого. Тут к ней снова подошла Джамилат, глядевшая на столбовую дорогу с другого конца крыши, и спросила:
— Ну куда ты смотришь? Что ты там видишь? Посмотри лучше на войско.
— Что это за сборы? Куда они собираются?
— В Анджи¹, говорят, воевать с большевикам. Говорят, что в Анджи и Темир-Хан-Шуру прибыло много большевиков, убивают мусульман, грабят да еще утверждают, что бога нет. А что хорошего, если они доберутся и сюда, до нас!
— Зачем же? У нас ведь тоже есть большевики. Наоборот, они за народ, за бедных. И как они могут говорить, что Аллаха нет, когда молятся на виду у всех, и никто никого без вины не убивает. Отнимут богатство — пусть отнимут. У нас нет пастбищ ни на равнине, ни в горах. Пусть беспокоятся те, кто много теряет.
— Не говори так, а то станешь отступницей от веры. Разве можно радоваться тому, что гяуры придут? Да и зачем желать зла другому? Если отнимут пастбищные горы и богатства, как же их владельцы будут жить? Надо судить по себе, будь у нас много добра, и нам бы не понравилось, если бы отнимали, — в голосе Джамилат прозвучала нота обиды.
— Зачем утверждать, что нами правят неверные, а разве до сих пор мы были не под властью неверных? Зачем нам заботиться о чужом богатстве? Отнимут — пусть отнимут: кто соли съел, тот воды напьется.
Джамилат разозлилась и, бросив Баху: «Да ты сама большевик!» отвернулась от нее. И вдруг на вершине Курунна-баку Баху увидела силуэты двух людей, которые нетерпеливо вырывали бинокль друг у друга и направляли на нее. Баху тут же, по белой папахе, голубой драповой черкеске и кинжалу на поясе, определила, что один из них — Ибрагим. Баху засуетилась, не зная, уйти или остаться и, наконец, не выдержав, подошла к Джамилат и тихо спросила:
— Посмотри-ка, кто это там, на Курунна-баку на нас в бинокль смотрит, по-моему, один из них Ибрагим, сын Айшат, — лицо Баху побледнело, голос дрожал: как бы она ни скрывала свое волнение от Джамилат, та моментально поняла, в чем дело, и с легкой улыбкой сказала:
— Конечно, кому же еще быть! Один из них Ибрагим, другой — Осман. Быстро ты, однако своего друга увидела!
— Чем же он плох?
— А я и не говорю, что он чем-то плох. Если берет тебя замуж, иди и радуйся.
Между тем солнце зашло за Курунна-баку, смеркалось. Люди сошли с крыш. Джамилат тоже начала спускаться по лестнице. Баху, взглянув последний раз на Ибрагима, последовала за ней.
Прошли дни, недели с тех пор, как у Ибрагима и Баху, зародилась любовь. Они постоянно посылали друг другу приветы. Каждый день, встретившись хоть на расстоянии, обменивались улыбкам, какими-нибудь знаками внимания. Ибрагим в день по три раза проходил по их улице, и каждый раз Баху, сидевшая за пяльцами у окна, приподнималась и, глядя на него, радостно смеялась, заставляя трепетать его сердце. Однако посидеть рядом объясниться не выпадало случая. Они горели желанием близко увидеть друг друга, поговорить. Наконец, они договорились встретиться у ручья Киркалу: Баху пойдет к ручью стирать белье, а Ибрагим с друзьями — на пастбищный луг Улла-ар на хинкал.
Весенним днем, в понедельник, с наступлением рассвета Баху стала собираться. С ней шли и соседские девушки. Она положила в плетеную корзину провизию и небольшой самовар, чтобы пить у ручья чай.
Баху была в синем клетчатом платье из сарпинки, голова была покрыта черной шалью. Сегодня она была особенно привлекательна. День был чудесный. И Баху радовалась этому погожему дню. Вскоре из-за горы Вацилу начало подниматься солнце. Утренняя прохлада стремительно отступала перед солнечным теплом.
Баху мысленно была с Ибрагимом. Ее волновало, о чем они будут говорить у ручья. Когда Баху, приготовив все, уже вышла за ворота, к ней подошла Асият и передала письмо в небольшом конверте. Баху под предлогом того, что она забыла что-то, быстро зашла обратно в горницу и, запершись, прочла письмо. В нем Ибрагим писал, что желает поговорить с ней и постарается встретиться с ней в поле у ручья. Письмо кончалось стихами:
    Я не знал, что такое любовь,
    И насмехался над нею.
    А теперь познал вполне,
    Столкнувшись с ней.
    Утолить бы жажду сердца,
    Слившись душой с тобой.

Баху поначалу ничего не поняла из письма, постояла немного в растерянности, затем, повторяя прочитанное еще и еще раз, снова перечитала. От Радости все мысли смешались. Она поцеловала письмо, прижала к груди и поглубже спрятала в кардан платья. Потом быстро подбежала к шкафу, вырвала из какой-то книги листок и, что-то набросав на нем, бегом спустилась вниз и осторожно передала его Асият. Баху писала, что она тоже хочет увидеть его, спросить кое-что, что она идет к ручью и надеется там встретиться с ним. В конце она приписала такие стихи:
    Красив взор очей твоих, тополь ты стройный мой.
    Когда же наступит день, что можно делиться с тобой (мыслями)?
    Суждено ли счастье нам, когда могу открыться тебе?
    И этому счастью на земле
    Позавидовали бы ангелы в небе.

Оба зеленых ската теснины, зеленая лужайка, на которой повсюду была развешана для просушки разноцветная одежда, были залиты ярким солнцем. Протекавший по лужайке ручей весь искрился в его лучах, расцвеченный разноцветными бликами.
В это время одни девушки, закончив стирку, отдыхали, лежа на травке, другие сидели, опусти ноги в прохладную воду ручья. Несколько девушек еще достирывали оставшееся белье и раскладывали его на траве для просушки. Только Баху отдалялась от подруг, поминутно взбираясь на возвышенность и нетерпеливо глядя на дорогу. На голове у нее был только волосник — шалевый головной убор с красными разводами на темно-синем фоне. Он немного сдвинулся назад, открывая густые черные волосы, оттенявшие прелестное личико.
Глаза Баху тревожно блуждали в поисках Ибрагима. Она лихорадочно соображала, как незаметно от подруг встретиться и поговорить с ним. Сердце ее бешено колотилось, от волнения она побледнела. «Почему же его до сих пор нет? — думала она. — Может, он решил подшутить надо мной, посмотреть, как я себя поведу. Но нет, этого не может быть. Интересно, дошло до него мое письмо»? Баху сейчас каждая минута казалась годом.
Вдруг она заметила двух мужчин, которые сидели у куста шиповника. Один из них был в черной черкеске и белой папахе. Она мгновенно узнала в нем Ибрагима и радостно вздрогнула. Теперь Баху была озабочена лишь тем, как незаметно от девушек подойти к Ибрагиму и что ему сказать. Как урок Корана повторяла она слова, приготовленные для него, от волнения плохо соображая. Наконец, взяв себя в руки, она крикнула девушкам, что пора ставить самовар и, подхватив кувшин, пошла к источнику за водой.
Источник светлой струей пробивался из скалы в лощине, где сидели Ибрагим с товарищем. Баху подставила кувшин под прозрачную струю воды и стала ждать. Ибрагим тоже спустился через террасу, якобы напиться.
Когда он подошел к ней, Баху вся смешалась, затрепетала. Ее прекрасные черные глаза увлажнились от волнения, щеки порозовели, и она стала еще прекрасней.
Совершенно забыв о кувшине, она смущенно смотрела на Ибрагима. Тот тоже не мог отвести от нее глаз. Наконец, взяв ее за руку, он заговорил:
— Наконец-то мы встретились, Я уж думал, ты никогда не решишься. Неужели сердце у тебя так жестоко?
Еле справившись с волнением, девушка ответила:
— А что мне оставалось делать? Легко разве решиться, когда негде спрятаться от людских глаз? Не дай бог и теперь кто увидит, разговоров не оберешься.
— Пусть кто угодно увидит, чего нам стыдиться? Ведь мы любим друг друга и в этом нет ничего дурного.
— Мужчинам ничего, а девушкам языки много бед приносят. Если возьмутся за меня сельские сплетницы, я от стыда головы поднять не смогу, не увидел бы никто!
— Не надо бояться: раз я тебя люблю, — безразлично, что будут говорить люди. И тебя не должно трогать, если ты любишь меня. А ведь ты любишь? Дай мне слово.
Баху покраснела от стыда и еле слышно ответила:
— Если ты меня любишь и женишься на мне, большего я ничего не желаю.
— Смотри, теперь мы связаны словом. Или будешь моей, или я не женюсь вообще.
— И мое слово твердое: я от него не отступлюсь. А если ты не сдержишь своего обещания, я на этом свете не останусь жить.
— А если тебя не выдадут за меня, что ты станешь делать?
— Если я сама не смогу собой распоряжаться, то и жить незачем.
— И я хочу девушку, которая сама себе хозяйка. Разве жена та, которую, по нашим законам, выдали насильно? Однако в наше время многие девушки, решив стать самостоятельными, по недомыслию натворили много глупостей. Так что будь осмотрительней.
— Ибрагим, погоди. Ты думаешь, что и я такая? Меня ведь и другие сватали. Однако я не то, чтобы разговаривать с ними, даже не глянула в их сторону. А сюда пришла потому, что тебя люблю и знаю, что и ты меня любишь.
— Если бы ты знала, как я тебя люблю! Я непременно женюсь на тебе.
Говоря так, Ибрагим взял Баху за кисть руки и попытался притянуть к себе. С перепугу Баху изменилась в лице, сердце ее бешено заколотилось. В этот момент послышались шаги мужчины, шедшего вдоль ручья. Баху отпрянула от Ибрагима, взяла из его рук кувшин и быстро пошла по тропинке.
— Смотри, слово есть слово, — сказал Ибрагим вслед так, чтобы слышала только она. Обернувшись и обнажив в улыбке белые ровные зубы Баху ответила:
— И ты сдержи его.

    III
Всю ночь, под впечатлением встречи у родника, Баху не сомкнула глаз. Вновь и вновь она вспоминала слова Ибрагима, видела его ласковые глаза. Ее тревожили неясные темные мысли, не оставляла боязнь, что кто-то заметил их у родника. Лишь под утро, когда ее горящий лоб освежил прохладный ветерок, наполненный ароматом цветов, она забылась беспокойным сном. Проснулась она раньше обычного времени. Пока Патимат отгоняла скот в стадо, Баху пошла в поле и нарвала травы, затем убрала дом и села за пяльцы. Несмотря на неприятные сновидения, душа ее пела от радости. А узор, вышиваемый серебряными нитками на синем шелке; напоминал ей возлюбленного.
Она грезила о будущей жизни с Ибрагимом и уносилась на крыльях счастья. Хоть глаза ее следили за затейливым узором вышивки, сердце было не с ней. Лишь иногда, когда игла втыкалась в одно и то же место, нить запутывалась и образовывала узлы, она словно пробуждалась ото сна и приходила в себя.
В это время в дом влетела Патимат. Она вся дрожала от гнева. Увидев перекошенное от ярости, покрасневшее лицо матери, Баху вздрогнула и, глядя на нее снизу вверх, испуганно спросила:
— Ой, мама, чем ты так взволнована, что с тобой, уж не поругалась ли с кем?
— Уйди с моих глаз, подлый враг! — воскликнула Патимат, а не то я разорву тебя на части! С кем это ты стояла вчера у ручья? И этого ль мы должны были дождаться от тебя!
— Ой, мама, потише ты. Что с тобой? Кто тебе что наговорил? Уж не сельские ли сплетни свели тебя с ума?
— Какие там сплетни! Мне рассказали очевидцы. Ты разговаривала с этим несчастным. В ауле судачат, будто ты выходишь за него замуж. Мы не собираемся выдавать тебя за этого сироту. Случись что, мы и убить тебя не погнушаемся.
— Ну что за небылицы ты плетешь? — сказала Баху, краснея и запинаясь от стыда. — Что с того, что один человек обменялся с другим словом? Вай-вай! Куда мне спрятаться от этих злобных сплетен? — Она закрыла лицо своими изящными маленькими руками и горько заплакала. Видя искренние слезы дочери, Патимат немного успокоилась и уже примирительно обратилась к ней:
— Ты обижаешься на меня, но подумай, кому судьбу свою вверяешь, с кем ты себя связываешь: ни власти, ни богатства у него, ни большой родни, ни пашни, ни сенокоса. И все-то их богатство — два-три клочка пахоты. Мы тебя за него не отдадим. Нам нужны люди с большой родней и с достатком, чтобы нас проведывали и нам были рады. Ты не глупи. Придет время, мы тебя выдадим замуж.
— Я еще ничего не сделала, что очернило ваше имя, — сказала Баху сквозь рыдания. —И замуж за нелюбимого все равно не выйду, как он богат ни был. Упрекать его в сиротстве тоже ни к чему. На то воля божья. И жизни такой, где я сама себе не хозяйка, не хочу...
— Не говори глупостей! Оставь эти бредни. Выдать тебя за кого попало — все равно что бросить тебя в огонь. Не могу этого допустить! Мы не того ждем, кто на тебе женится, а того ищем, за кого бы тебя лучше выдать, кто тебя достоин. Разговоры о том, что ты выходишь замуж за кого-то, только уронят твое и наше достоинство. Что скажет отец, когда услышит обо всем этом?..
— Теперь, мама, нет больших и малых. Нынче все равны. Ведь теперь все свободны. И неужто я не могу быть хозяйкой своей судьбы? И не нужно беспокоиться о моем замужестве. Замуж я без вашего согласия не выйду.
— Смотри, дочка, вот эти-то разговоры я и прошу тебя прекратить. Законы жизни, сложившиеся в течение столетий, не могут измениться по желанию одного-двух большевиков. Вот тот, кто говорит о равенстве, пусть выдает своих дочерей за этих Гаджикуби². Ты с ума не сходи. Потом, ты будешь кусать локти. Мы ведь тоже хотим для тебя только хорошего. Во время помолвки тебе принесут богатые подарки, и выдадим мы тебя с почетом в хорошую, порядочную семью.
— Ой, мама, хватит, ради Аллаха замолчи. Я еще не собираюсь выходить замуж. И когда соберусь, выйду не за род и богатство, а за человека.
— Ну, погоди, вспомнишь мои слова, когда будешь плакать. За что это ты его так полюбила? Ведь у него ничего нет!
Не зная, что еще сказать, как убедить мать, Баху, отвернувшись от нее, рыдала навзрыд.
Ее горький плач и смятение напугали Патимат, и она переменила тактику. Легонько дотронувшись до плеча дочери, она ласково, извиняющимся тоном сказала:
— Послушай, дочка, не обижайся на мои слова. Не нужно тебе общаться с таким юношей: ты этим роняешь свое достоинство. Наши люди слишком злы на язык, и из иголки делают верблюда. Мы найдем тебе хорошего жениха. Вот хоть Илла, сын Омы. При встрече со мной он всегда вежлив. Хоть он из знатного рода, но прост и учтив. Несомненно, он имеет виды на тебя, иначе не был бы так к нам доброжелателен. Будь всегда опрятной, постарайся понравиться ему.
— Опять о богатстве и знатности! Да разве богатство и знатность даются на веки вечные? У Ибрагима есть хотя бы ремесло. А с ним он всегда будет независим. А .если у этих Омаевых отберут горы и пастбища, чем они будут жить?
Пока Баху говорила так, Патимат в отчаянии затрясла головой и вышла из комнаты, приговаривая: «Вот ведь болезнь без лекарства! Видно, дуреха, у тебя вырастают крылья за спиной».

    IV
Прошел уже час, как Патимат ушла, а Баху еще сидела на корточках и плакала, склонив голову на колени, погруженная в сладостно-горькие думы. Перед ее мысленным взором проплывали картины детства и детской дружбы с Ибрагимом встречи с ним, недолгие беседы, обещание, данное ему. «Вот теперь мама встала на нашем пути. А как не посчитаться с ней? — спрашивала она себя и тут же отвечала: «Клянусь Аллахом, все равно не отступлюсь от своего. Ведь я дала слово. Пусть он бедный и незнатный, зато любимый. И незачем ему тягаться с родом Иллы. Кто знает, что у того на уме, когда он так приветлив с матерью? Я не нарушу данного слова и не брошу Ибрагима даже ради царевича».
В этот момент в комнату тихо вошла Асият. Расстроенная и погруженная в сладкие мечты Баху не заметила ее. Асият подошла, положила руку ей на голову и спросила:
— Ой, да что с тобой, чем ты так встревожена? Баху вздрогнула, будто внезапно очнулась ото сна, подняла голову. Стараясь не выдать своего волнения, с притворной беззаботностью в голосе ответила:
— Да нисколько я не встревожена, просто голова разболелась немного.
— Знаю, знаю, не надо обманывать меня. Уж не любовь ли это переливается через край? Слышала, как ругалась Патимат. С чего это она?
Тоска вновь овладела Баху и она печально ответила:
— А что она может говорить? Ругала меня за то, что я будто бы собираюсь выходить замуж за Ибрагима. Чтоб отсох язык у того, кто рассказал ей о нашей встрече у источника. А я так старалась сохранить все в тайне! Но тайн, видимо, на самом деле не бывает. Теперь не знаю, что делать. Но просить Ибрагима я никак не смогу.
— Зачем же, доченька, изводить себя такими думами? Если не за Ибрагима, так за другого, достойного выдадут. Разве на нем свет клином сошелся? Пусть не Ибрагим, пусть будет Илла.
— От кого угодно, Аси, а от тебя я этого не ожидала! — рассердилась Баху. Разве не ты сама хвалила мне его, разве не ты нас свела? А теперь кого же предлагаешь взамен!
Асият громко расхохоталась.
— Ты все еще дитя, Баху. Разве все девушки выходят непременно за тех, кому обещали! Я смотрю, ты все еще не научилась водить парней за нос. В молодости легко нарушаются обещания! Ведь ячмень хорош только пока пшеница не созрела. Вот теперь о тебе мечтает Илла Омаев. Какие хоромы у них, какие забитые добром кладовые! И ты сама станешь ходить по межам их огромных пашен, будешь хозяйкой большого дома.
— Я не отрицаю, что дом у них большой. Пусть и со своим богатством управляются сами. Нет у меня ни ног обходить их большие поля, ни рук, чтобы ухаживать за их домом. Пусть берегут для себя свое величие. Мне же довольно и бедности Ибрагима. Не могу ни сердца, отданного ему, унять, ни нарушить данного ему обещания.
— Вот ты сейчас говоришь так. Что ж, дай бог, чтоб ты и в будущем могла повторить то же. Но раз Илла захотел, он тебя заполучит, даже если обернешься птицей и улетишь. Это юноша из богатого рода, который настигает дичь и в воздухе. И что это за разум у тебя, как ты можешь говорить о каких-то обещаниях, когда к тебе сватается такой человек? Будешь жить как княгиня-красавица.
— Будь ты неладна, Аси! Не говори мне больше ничего. Теперь я и вовсе не выйду замуж!
Асият громко и неискренне засмеялась.
— Что же, красавица, когда ты сама за ним будешь бегать, я напомню тебе твои слова, — пригрозила она и вышла.
А Баху снова погрузилась в тяжелые думы. Сперва ей представился просторный, мощенный камнями двор Омаевых, большая стеклянная веранда, выходящая во двор, два огромных, крашенных белилами окна с северной стороны. По вечерам, когда она ходила за водой, из этих окон было слышно, как Илла играет на мандолине; вспомнилось, как много народу у них бывает, как громко хохочут у них беспечные и сытые сельские кумушки... Баху внезапно вздрогнула, ей показалось, что послышался голос Ибрагима, представились его полные любви черные глаза, изящные черные усы, ожило в памяти все, что между ними было, и в плену мечтаний о будущей совместной жизни Баху погрузилась в сон.
_________________________________________

¹ А н д ж и _ и _ Т е м и р-Х а н-Ш у р а — нынешние Махачкала и Буйнакск.
² До революции и в годы гражданской войны в Кумухе жил нищий по имени Гаджикуби. Патимат имеет в виду ему подобных.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
barkalik



Зарегистрирован: 29.01.2007
Сообщения: 745
Откуда: и куда..?

СообщениеДобавлено: Вс Янв 13, 2008 1:14    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой


    Г Л А В А _ Т Р Е Т Ь Я

    I
Этот четверг выдался ясным, погожим, и на просторной кумухской площади перед кладбищем было полно народу, прибывшего на базар. Было уже десять часов утра, а поток людей, с раннего утра идущих со всех четырех сторон в Кумух, все еще не иссякал. Тому, кто смотрел на все это с невысоких берегов Кумухского озера, виделось целое море разномастных папах. Голоса торговцев и покупателей смешались в единый говор, напоминающий грохот потока, мчащегося через ущелье.
Сегодня в движении базарного люда чувствовалась особая встревоженность, настороженность, в скотном ряду, то у столбовой дороги, перед магазинами, возле озера, и чуть поодаль, где торговали оружием, собирались толпы людей, и некоторые из мужчин что-то горячо обсуждали, размахивая руками. Около маленькой хижины в скотном ряду держал речь Абдулла-хаджи:
— Мусульмане забывают свою веру, безбожников становится все больше. Пора обратиться к шариату, надо идти за имамом. Нельзя слушать этих безбожников с длинными прическами. Они разлагают народ. По шариату их надо казнить!
Аварцы — примечетские служители¹, выделявшиеся из окружающих своими мохнатыми, перехваченными белой перевязью папахами, говорили:
— Ей-богу, верно говорит!
Внизу, на большаке, окруженное толпой, стояло «Национальное войско» с шелковым знаменем, украшенным звездой с полумесяцем и выдержками из Корана. Командовал им долговязый турок, побывавший в плену у русских. Войско окружали разгоряченно разговаривающие между собой торговцы, лакские богачи, ханы, беки, землевладельцы. Тут один тщедушный мужчина с хитринкой в глазах подошел к турку, стоявшему во главе отряда, и о чем-то вполголоса поговорил с ним, потом обратился к собравшимся:
— Он говорит, что послан к вам хункаром² с приветом. Сейчас все мусульмане должны объединиться. Гяурам пришел конец. Османские войска уже у Дульты³. Тифлис, Баку, Ростов уже под властью турок. Не слушайтесь, говорит он, этих безбожных большевиков. Когда прибудут турецкие войска, им снимут головы.
_________________________________________

¹ Речь идет о сторонниках имама Гоцинского.
² X у н к а р — титул турецкого султана.
³ Д у л ь т ы — гора в Дагестане.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
barkalik



Зарегистрирован: 29.01.2007
Сообщения: 745
Откуда: и куда..?

СообщениеДобавлено: Вс Янв 13, 2008 1:16    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Поодаль, где кубачинцы продавали свои изделия, стояли бойцы с винтовками «Винчестер» и с красными повязками на рукавах. Их окружала большая толпа вооруженных людей. Перед ними с жаркой речью выступал высокий мужчина с лихо закрученными черными усами. На боку у него висел шестизарядный пистолет.
— Мы отдадим наши жизни за свободу. Мы поклялись быть верными ей. Мы лучше наденем платки, чем изменим нашим идеалам. Товарищи!
Не верьте их словам: шариат, нация. Не за народ и шариат они болеют, а только за собственное благополучие и богатство.
В это время по шоссейной дороге вверх шли двое вооруженных мужчин. Один из них эффектно подбоченился и, протянув вперед правую руку с нагайкой, заговорил:
— Люди, не слушайте их! Они подкуплены известным вам длинноволосым человеком. Они только притворяются заступниками бедных, а сами уже давно разделили между собой все, что было отпущено из центра беднякам, и обманывают народ. Нам же, как истинным мусульманам, ничего, кроме соблюдения законов шариата не нужно.
Тогда предыдущий оратор громко крикнул:
— Довольно вам чинить произвол! — и кинулся на противника. Этот, в свою очередь, взялся за револьвер и рванулся навстречу со словами:
— А вы, шваль, возомнили себя людьми и даже речи произносите!
Окружающие стали их разнимать. А двое присутствовавших при этом процедили сквозь зубы: «Поглядим еще!» — и пошли прочь.
Это были Ризван и Илла. Они встретили невысокого полноватого мужчину в европейском костюме и желтой бухарской папахе с крупными завитушками и разговорились с ним. Это был Исмаил, активный член Национального комитета¹. Он ходил по базару, агитируя своих знакомых.
— Ризван, что это вы такие злые? — обратился он к ним.
— Да как не злиться, брат Исмаил: распределяют между собой продовольственные магазины, плетут какие-то небылицы про свободу и будоражат спокойный до того народ, — ответил ему Илла.
— Жаль, не позволили мне дать в зубы этим голоштанникам, — добавил Ризван.
— Смотри, Ризван, спешить нельзя. Мы рассчитаемся с ними попозже. Пока потерпим, а потом, когда вернется Николай-батюшка, эти рыцари — защитники свободы будут прятаться под юбки своих жен.
— Они почитают только плетку, — сказал Ризван. — Мы бы сами без Николая-батюшки смогли проучить этих плебеев, чьей родословной нет даже в собачьей летописи.
— Узнав о том, что вы здесь, я пришел пригласить вас на чай. Идемте-ка ко мне. За чаем я вам расскажу одну интересную новость.
— Чай мы только что попили у Иллы, но не откажемся и от твоего. Уж очень хочется услышать приятную новость.
Илла, Ризван и Исмаил, смеясь и обмениваясь шутками, пошли вверх по базару к дому Исмаила.
_________________________________________

¹ Национальный комитет (Милли комитет) — контрреволюционный орган.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
barkalik



Зарегистрирован: 29.01.2007
Сообщения: 745
Откуда: и куда..?

СообщениеДобавлено: Вс Янв 13, 2008 1:20    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

    II
Не прошло и десяти минут, как они вошли в зал дома Исмаила, убранный наполовину в европейском, наполовину в горском стиле. Круглый стол посередине комнаты, покрытый белой скатертью, был щедро накрыт к чаю. Здесь были и шоколадные конфеты, и печенье, и мед, и сливочное масло, а посередине стояло большое блюдо с яичницей. Подали стаканы с какао. Принесли бутылку зубровки и рюмки, расписанные золотом. Илла и Ризван сели на мягкие бархатные стулья, закинув ногу на ногу, закурили сигареты и стали рассматривать фотографии, развешанные на стене.
— Пожалуйте к столу, — пригласил их Исмаил, следивший за тем, как его накрывают, — выпьем по стакану какао.
— У купцов конфеты бывают хорошие, — сказал Ризван, и они сели за стол.
Исмаил присоединился к ним и крикнул домашним, чтобы плотнее прикрыли дверь.
Все еще возбужденный и злой Ризван почти не прикасался к еде.
— Ах эти юноши из благородных семейств! Любая мелочь может вывести их из себя, заставить горько переживать, — сказал Исмаил, держа рюмку в руке. — Вот я, например, не сочту себя обесчещенным, если даже меня ударят. Но потом потихоньку, шутя могу душу противному мне человеку вымотать. Давайте-ка лучше выпьем по одной для настроения. Будь здоров, Ризван! — Он выпил.
Вслед за ним поднял рюмку Илла и сказал:
— Ну же, Ризван! Давай выпьем и забудем все неприятности, — он выжидающе посмотрел на приятеля. Тот глубоко вздохнул:
— Ну и мир! Какие счастливые времена настали! Какие нарядные сапожки стала носить дочь сборщицы коровьего помета! Будь здоров, Илла!— он чокнулся с ним и опрокинул рюмку. — Потом, покачав головой, воскликнул:
— Валлалай! Видали храбрецов? Твари, которые почитаются ниже грязи из-под наших ног, вышли в люди и стали дерзить нам, говорить как равные с равными! Будь неладен этот Николай, который не сумел сразу отрубить головы тем, кто посмел их поднять, и вот расстроился порядок в мире. Будь царем Николай Николаевич, ни один человек не посмел бы поднять глаза.
— Вот теперь царем станет Николай Николаевич, и посмотрим, куда попрячутся эти тряпки, которые сегодня величают себя мужчинами, — сказал Илла.
— Они претендуют, оказывается, на наши горные пастбища, — возмущался Ризван. — Видимо, наши предки виноваты в том, что они наделили отцов этих неизвестно откуда появившихся крепостных землей. Теперь они грозятся, что не позволят нам продавать наши горы. Оказывается, земельный комитет будет ими распоряжаться. Прямо так и распоряжаться! Пускай только попробуют пройти мимо!
Исмаил отправил в рот шоколадную конфету и, прожевывая ее, проговорил:
— Разве они только на ваши горы зарятся! Их бесят наши магазины, наше богатство, все, что добыто нашими трудами, смекалкой и одаренностью. Негодуют, что мы продаем товар очень дорого, хотят задаром получить то, что мы покупаем в Москве, замерзая в очередях, и в такое беспокойное время привозим сюда. Я понимаю так: они сами вышли в люди и нам не могут простить, что стали людьми.
— Но ведь раньше они так не говорили, — вмешался Илла в разговор. — Я знаю тех, кто их заряжает током и мутит все. Это десятки умеющих читать вкривь дурачат весь Дагестан¹.
Опустив на блюдце недопитый стакан какао, Ризван добавил:
— Это ведь подлый народ, который ничего кроме палки не понимает. Надо каждому, кто заговорит, разбивать рот — только тогда они успокоятся. Иначе их не воспитаешь.
— Нет, нет, Ризван, нельзя так спешить. Сейчас для этого время неподходящее. Мы должны действовать очень осторожно, так, чтобы не отпугнуть всех, кто идет за нами. Смотрите, я сейчас сообщу вам хорошую новость, но больше о ней никто не должен знать! — Исмаил поставил чашку на стол и направился к стенному шкафу, вытащил оттуда какой-то сверток и стал разворачивать его на столе. Здесь была фуражка с золотым околышем, вышитые золотом офицерские погоны и китель с окантованным золотом воротником. Исмаил показал по одной все вещи и сказал:
— Дней через десять приедет сюда турецкий офицер, наденет эти наряды и станет усмирять непокорных. А мы сами будем молча стоять в стороне, дела же наши пойдут так, как мы того захотим.
Илла с радостной поспешностью спросил:
— Погоди-ка, что это за офицер? Откуда он приедет? И вправду ли приедет? Клянусь Аллахом, это хорошо...
— Этот турок, про которого я говорю, сейчас находится в лезгинской стороне. Вернулся человек, который был послан нами туда для переговоров. Турок оказался как раз тем, кто нам и нужен. Теперь мы хотим отправить за ним человека с этим мундиром. Он сюда приедет под видом турецкого полковника, направляющегося в Гуниб. Вот тут мы соберем народ и от его имени попросим остаться у нас, потом посмотрим, где станут прятаться большевики типа нищего Гаджикуби.
— Об этом знают в Милли комитете? — спросил Илла.
— Конечно, а как же иначе? Милли комитет? это мы, а мы — это Милли комитет.
— Это все хорошо, — сказал Илла. — Но надо быть предельно осторожными, иначе, если об этом пронюхают эти козлиные чубы, они взбаламутят народ, как в прошлый раз, мол, это простой азербайджанец, приглашенный из Баку, и так далее.
— Верно, о том же и речь — никто ничего не должен знать об этом. Момент для нас сейчас очень удобный. Среди народа упорно идет слух, что турки уже прибыли в Ахты. Если сюда прибудет хоть один турок, наверное, никто не откажется пойти за ним.
Подбоченившись, Ризван воскликнул:
— Клянусь Аллахом, ничего бы на этом свете я не хотел, как вернуть наши ханские времена: гнал бы весь этот сброд к озеру под палкой и велел бы: «Очистите-ка лучше это озеро от ила, чем мутить мир» ².
— Ну-ну, не торопитесь: в мире снова все встанет на свои места. Наш батюшка Николай снова сядет на свой трои. Войска Корнилова вот-вот возьмут Москву, — вмешался в разговор Исмаил, подняв рюмку зубровки. — Потом посмотрите, как будут гореть эти большевики. — И, повернувшись в сторону товарищей, он воскликнул:
— Ура! Ура! За здоровье Николая-батюшки! — Поддержав его тем же возгласом, они подняли свои рюмки.
В этот момент дверь тихонько скрипнула и со словами: «Ах, вы здесь», — в комнату вошла Маймаки.
С ее приходом мужчины моментально изменили тему разговора, и воцарилось особое веселье.
— Ах, Маймаки, чтобы тебя собаки разодрали, неужто на свете не должно быть места, где бы тебя не было? — пошутил Илла.
— Ой, ты, сыночек любимый, кто же будет служить тебе, если меня разорвут собаки. Напротив, скажи, пусть бог меня бережет, чтобы я могла сводить с тобой красавиц. — Глаза Маймаки хитровато искрились. У нее вечно была одна мысль: кого бы с кем свести, с кого бы что выжать. Она была избалована людьми знатного происхождения, ведь она находила невест для их сыновей и женихов для их дочерей.
Скучающая от безделья сплетница, она ходила из дома в дом и к услышанному у одних прибавляла десять небылиц, передавала другим, затем все пересказывала третьим.
Она умела развеселить, рассмешить женщин, детей из богатых домов. Желавших видеть ее у себя было много. Она ежедневно обходила все состоятельные семьи. Если случалось, что кого-то она не успевала посетить, за ней посылали с приглашением. Медоточивыми речами Маймаки умела проникнуть в душу человека и выпытывала все. Охарактеризованный всего несколькими ее словами человек или начинал нравиться, или становился противным. При помолвке, если парень или девушка не сходились, проявляли непреклонность, прибегали к помощи Маймаки. И она, потратив всего несколько слов, смягчала строптивца, словно дубленую шкуру, делала податливым.
Юноши и девушки, достигшие зрелого возраста побаивались разозлить Маймаки, ведь она могла заклеймить несмываемым позором. И потому молодежь ее баловала. Лучшее из лакомств доставалось ей. А когда юные невесты по обычаю одаривали ближних подарками из сундука, больший платок доставался Маймаки. Она была секретным и доверенным почтальоном молодежи. Любовные письма юных Маймаки умела доставлять до места назначения с таким мастерством, что никто из посторонних никогда и ни о чем не догадывался. Маймаки с рассветом выходила из дома и целый день прислуживала своим клиентам. Ей не были свойственны такие понятия, как совесть, порядочность.
Поздно вечером, нагруженная подарками, она возвращалась домой. Два огромных сундука Маймаки были переполнены платками, чулками, дорогими духами и мылом, расческами, шелковыми носовыми платками, шоколадными конфетами, карамелями и многим другим.
После того, как она бережно укладывала все, что ей досталось, в сундуки, она молилась и, постелив постель на двух сдвинутых сундуках, укладывалась спать.
Маймаки была своим человеком и в доме Исмаила. От его дочерей, от молодых посетителей его магазина она также имела немалый доход. Она могла стать самой надежной свахой как для юношей, так и для девушек. Вот и сегодня она принесла письмо от одного продавца к сестре Исмаила. Услышав, что Ризван с Иллой тут, она вошла в зал. Маймаки по одному—два раза в день приходила к Илле, сообщала ему новости, выполняла поручения. А сегодня она не видела его, и у нее был к нему разговор.
— Илла, сегодня вечером у моей дочери будет вечеринка. Смотри, приходи обязательно!
— Что это за дочь у тебя, Маймаки? За кого выдаешь? — спросил Ризван.
— Как это что за дочь? Разве ты не знаешь, не мы слышал? Дочь Али Кадиева, съели бы ее змеи, убежала же к Мирзе. А это для меня все равно, что дочь и сын. Сколько сил потратила ради них! Если хочешь, приходи и ты.
— Да, девушки нашего города — все дочери Маймаки! Без ее содействия и благословения ни одна не выходит замуж. Ведь и эту девушку умыкнула она, — сказал Исмаил и вышел на веранду за спичками.
Ризван тут же подмигнул свахе и справился:
— Маймаки, ну как она — их дочь? Сведи меня с ней.
— Сколько же их тебе надо, разве не надоело? Уж успокоился бы: хватит тебе детей и двух своих жен.
— Посмотрите-ка на эту подлюгу-сводницу! Разве ты не знаешь, нам мало одной, двух жен? А дочери наших людей просто предназначены для нас!
— Береги тебя господь, раз тебе так захотелось, я могу и из камня огонь высечь. Стоит сказать только пару слов — и все.
— Ризван, оставь-ка ее, она в последнее время что-то бестолковой стала, — съязвил Илла.
Вошел Исмаил, закуривая на ходу, и сказал:
— Нашей Маймаки просто нет цены: стоит ей только не прийти к нам лишь один день — и в доме гнетущая скука. Особенно нужна она Илле. Он должен ее почитать больше всех.
— Кого же мне и почитать, как не ее! Она для меня тоже немало старается.
— Мне эти красивые слова не нужны, — Маймаки запустила руку в вазу с шоколадными конфетами, насыпала горсть в карман, — Если хотите встречаться с красивыми девушками, то кладите мне побольше в подол, сыпьте в карман, — закончила она и, будто вспомнив что-то неотложное, быстро вышла из комнаты.
_________________________________________

¹ Имеется в виду слева направо.
² При ханах очищение Кумухского озера от ила было вменено в обязанность крепостным крестьянам из других аулов.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
barkalik



Зарегистрирован: 29.01.2007
Сообщения: 745
Откуда: и куда..?

СообщениеДобавлено: Вс Янв 13, 2008 1:23    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

    III
Этой ночью в верхнем квартале аула чувствовалось небывалое оживление. Вечно пустынные улицы, на которых в обычное время звук мужских шагов казался чем-то необычным, сегодня были оглашены веселыми голосами юношей и девушек, которые шли на свадебную вечеринку. Веселые мелодии, дробь барабанов, хлопанье в ладоши с веранды Мирзы были слышны во всех уголках селения, наполняли всю долину.
Ночь была непроглядно темная, не было видно ни зги. Некоторые юноши, споткнувшись о камни, падали, и смех, сопровождавший эти падения, прибавлял молодежи веселья.
Ворота дома Мирзы были раскрыты настежь. Из них выходили дети и женщины и расходились по всему аулу, освещая себе дорогу облитыми керосином и зажженными кизяками. Они приглашали молодых людей на свадебную вечеринку.
Юноши и девушки из рода Мирзы и его ближайшие соседи, одетые в свои лучшие наряды, ждали, пока соберется побольше молодежи. Из соседнего Унчукатля были приглашены музыканты — гармонист и барабанщик. Гармонист уже сидел в светлице и пил чай с тамадой Омаром, есаулы¹ готовили себе палки. Жених встречал всех бывавших, здоровался с ними за руку и провожал в зал.
Уже поздно вечером собралась вся молодежь. Пройдя два круга в танце под музыку гармони и бубна, все направились от Мирзы к Кадиевым.
Впереди всех шли музыканты и играли мелодию «Чалгидай», за ними — жених в окружении юношей, далее следовали девушки из рода Мирзаевых и дочери ближайших соседей. Дорогу процессии спереди и сзади освещали фонарями и зажженными кизяками. На каждом сколько-нибудь ровном месте устраивались танцы, затем следовали дальше, они подошли к дому Кади, где всех пригласи в самую просторную комнату.
В одном углу лежала огромная белоснежная пуховая подушка. На нее посадили жениха, а рядом с ним уселся тамада Омар. Юноши, пришедшие на вечер с женихом, разместились возле него в два ряда у стены. Среди них был и Ибрагим. В углу напротив жениха посадили невесту, вокруг нее расположились девушки, ее родственницы и соседки, среди которых была и Баху. К Кадиевым собралось много молодых людей. Не поместившиеся в комнате, стояли на веранде. Сопровождавшие жениха парни по очереди танцевали с девушками, и каждый из них вручал есаулу по гривеннику или двугривенному, чтобы тот передал их партнерше. Обязанности тамады девушек исполняла медоточивая Маймаки.
Мирза несколько лет сватал эту девушку, но родители ее отказывали, и ему снова приходилось уезжать на заработки. Но в этом году в дело вмешалась Маймаки, и ее стараниями девушка изъявила согласие и стала говорить: «Выйду только за него, а если вы не согласитесь, сама к нему убегу». Отцу ничего не оставалось делать, как согласиться на этот брак.
В самый разгар танцев явились Илла и Ризван. В комнате было и так тесно. Некоторые толпились в дверях, заходили, выходили, не находя, куда бы пристроиться. Тамада Омар приказал устроить Иллу и Ризвана около себя. Для них принесли по небольшой подушке.
— Любимейший сын, может быть, прикажете принести стулья? — спросил тамада у Иллы. Но тот сказал, что им обоим весьма удобно, и незачем беспокоиться.
Юношам-отходникам испортило настроение явное заискивание тамады перед богачами и его обращение к ним. Не смея выразить свое недовольство открыто, они в душе кляли тамаду. Они говорили между собой, что тамада, видимо, еще не ведает, что провозглашены свобода и всеобщее равенство людей. Иные иронизировали, мол, зачем ему свобода и равенство: его устраивает и положение его родителей. Некоторые не снесли бесчестие низкопоклонства тамады и вовсе ушли с вечеринки.
Ибрагиму тоже не понравилось чрезмерное внимание к Илле и Ризвану, и не будь здесь Баху, ушел бы домой. Илла сам не танцевал и, сидя с достоинством на почетном месте, не каждую из танцующих девушек удостаивал внимания. Танец лишь одной—двух девушек, и особенно Баху, привлек его взор. Ее тоненький, стройный стан, прятное, красивое лицо запали ему в душу.
Баху была соседкой невесты. Радостно возбужденная присутствием Ибрагима, она два раза уже танцевала с ним. Следя за легко и грациозно проплывающей в танце девушкой, тамада шепнул на ухо Илле:
— Ишь, как нареченные танцуют друг с дружкой!
Эти слова неприятно поразили Иллу. Он не ответил тамаде, но подумал про себя, что скорее глаза его лопнут, чем Ибрагим увидит Баху своей женой.
Хотя Илла и раньше видел Баху и она нравилась ему, сегодня она была особенно красива, казалась необыкновенно привлекательной. Красота и обаяние Баху все больше очаровывали его. Все его существо стремилось навстречу ей, он не мог налюбоваться ее стройным гибким станом, красивыми ритмичными движениями. Она затмила всех когда-либо нравившихся ему девушек. Илла не сводил глаз с Баху, никого более не видя.
Когда очередной танец кончился, молодежь попросила у тамады, чтобы Илла спел. Он пел прекрасно, но редко поддавался уговорам. А сегодня красота Баху опьянила его и сделала уступчивым. По просьбе тамады он взял в руки бубен и на протяжную аварскую мелодию спел следующую песню:
    Вырос чудный цветок
    Высоко в горах,
    Взлелею я его
    Слезами очей.

    Взлелею слезами.
    Выхолю его.
    А если сорвет кто-то,
    Пусть сожжет его (цветок) иней.

    Увидел я сокола
    В городе Кумух².
    Вскормлю его мясом сердца,
    Приручу.

    Вскормленный Мной
    И прирученный, он.
    Если улетит, сядет на чужую перчатку,
    Пусть (у него) обломаются крылья.

— Чарххана — очередь петь девушкам! — передал эстафету Илла и вручил бубен есаулу. Тамада распорядился, чтобы последний как можно скорее организовал пенье девушек. Те несколько минут уговаривали друг дружку и затем, собравшись в кружок, запели хором. Баху присоединилась к певицам. Ее звонкий голос иногда выделялся среди остальных. Илла старался уловить его. Ему казалось, будто слова о любви в песне девушек относятся лично к нему, и это согревало его душу.
Когда девушки кончили петь, тамада, очень довольный их песней, подозвал Маймаки к себе и угостил конфетами, яблоками с небольшого, но богатого стола, стоявшего перед женихом. В это время Илла воскликнул:
— Клянусь, и я хочу угостить Маймаки, — и делая вид, что передает конфету, шепнул ей на ухо, чтобы она заставила Баху выйти танцевать с ним.
— Играть! — воскликнул тамада, приказывая музыкантам и есаулам начать танцы, когда Илла выразил ему свое желание непременно потанцевать. — Стараясь как можно больше угодить ему тамада также добавил:
— Пусть молодежь погромче хлопает в ладоши! Илла передал гармонисту, чтобы тот сыграл мелодию танца «Тащи». Когда он под оглушительное хлопанье в ладоши горделиво и независимо вышел в середину, никто из девушек не осмелился составить ему пару. Некоторое время он танцевал один, кружась как юла. Девушки никак не могли преодолеть смущение. Наконец, когда Илла прошел два круга, Маймаки взяла Баху за запястье и насильно вытолкнула вперед.
Баху не то чтобы не хотела с ним танцевать, но оттого, что здесь был Ибрагим, приятного в этом находила мало. Илла мог бы танцевать с ней до утра, но Баху, пройдясь раза два по кругу, ушла на свое место. Когда же вышла во второй раз, ушла еще раньше. К тому же молодежь, недовольная «почетным» танцем Иллы, нарочно путала Ритм танца неверным хлопаньем.
Как только танец закончился, Илла, еще не успев сесть, передал Маймаки, минуя есаула, полтинник для Баху, и та сунула его девушке в руку.
Илла не стал дольше задерживаться на вечере, попрощался с тамадой и женихом за руку и ушел. А когда уходил, то нашел глазами Баху и пристально посмотрел ей в глаза, стараясь взглядом передать всю силу своего чувства.
_________________________________________

¹ Е с а у л — должность у лакцев на свадебных пирах. Он по указанию тамады наводит порядок, следит за его соблюдением.
² Как успел уже читатель заметить, кумухцы свой аул иногда величают городом.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
barkalik



Зарегистрирован: 29.01.2007
Сообщения: 745
Откуда: и куда..?

СообщениеДобавлено: Вс Янв 13, 2008 1:27    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

    IV
Когда Илла пришел домой и лег в постель, было уже около двенадцати часов. Он никак не мог уснуть, возбужденный впечатлениями вечера, мыслями о Баху. «Много чести для отходника обладать такой девушкой, — думал он. — Приятно будет с нею позабавиться. Это Ибрагим-то хочет жениться на ней!.. Я постараюсь, чтобы она ему показала хвост... Надо заняться ею, пока их дела не зашли слишком далеко. Еще бы лучше было, если бы он уехал на свой промысел и освободил место». Озабоченный этими мыслями, он не заметил как наконец уснул.
Когда Илла проснулся, солнце уже освещало комнату через большие окна, занавешенные белым тюлем. Сразу вскочив с сияющей никелем английской кровати, Илла снял с вешалки синие диагоналевые брюки, вынул из кармана внушительных размеров золотые часы. Был уже двенадцатый час. Он быстро вышел на веранду и послал служанку за Маймаки.
Несмотря на то, что время утренней молитвы уже прошло, он быстро совершил омовение, и охваченный мыслями о том, как с помощью Маймаки расставить капкан для Баху, два раза второпях наклонился для молитвы. Его молитвы и ежегодный пост во время уразы не мешали его злым умыслам и нечестивым поступкам. После молитвы Илла направился в столовую пить чай. Все домашние уже давно позавтракали и разошлись.
Он еще не закончил чаепития, когда смело, как в отчий дом, зашла Маймаки и села на стул рядом с ним. Илла велел служанке принести для нее стакан чаю, а сам придвинул поближе к ней чашки с медом и сливочным маслом.
— Маймаки, знаешь что? — спросил он. — Мы должны позабавиться этой Баху.
— А я-то подумала было, для какого же важного дела меня вызывают? Да что стоит позабавиться ею! Раз тебе так захотелось, мы ее добудем, если даже улетит она птицей в небо.
— Она, оказывается, выходит замуж по любви за какого-то Ибрагима? Как ты на это смотришь?
— Нам какое дело до того, кто ее любит и за кого она хочет выйти? — ответила Маймаки, дотронувшись до его плеча. — Не жениться же ты на ней собрался? А заставить ее не смотреть ни на кого и не выходить замуж ни за кого — это ты поручи мне.
— А почему бы и не жениться, если сильно захочется? Утверждают же, что теперь все равны, мол, нет теперь разницы, между людьми благородного и низкого происхождения.
— Недостойно выдавать девушку знатного рода за того, кто ниже ее по происхождению. Жениться же на девушке из простой семьи незазорно. Был же женат Агалар-хан на своей служанке. Пока поспеет пшеница, жнут ячмень. Едят же для разнообразия бутень, веснянку! Вообще-то, хоть неровня твоему роду и богатству, но девушка она очень хорошая. Ибрагим ее сильно любит. Но как же он женится на ней: слишком беден. Если даже согласятся выдать ее за него, в этом году свадьбы не сыграть.
— В общем, как бы там ни было, надо порвать их отношения. Ты, Маймаки, должна сделать все, чтобы в течение двух-трех дней свести нас.
— Смотрите-ка, как он скор, — засмеялась Маймаки, — да ведь девушек у тебя столько, что хватит на ожерелье! Не спеши: быстрая вода до моря не доходит. Успеешь полакомиться, позабавиться и ею.
— Эх, Маймаки, чтобы ты сдохла. Хоть и хватает мне их на ожерелье, эта мне понравилась больше всех. Поторопись-ка, выпотроши весь свой мешок хитрости. Хочу ее как можно скорее.
— Верно, она действительно хороша. И вполне могла тебе понравиться. Но похоже, она засватана за другого. Не так-то просто взять ее в руки сразу. Сперва надо внести раздор в отношения между нею и Ибрагимом.
— Внести раздор в отношения? А что за отношения у них могли быть? — произнес Илла едва слышно. — И если не удастся их испортить?
— А такие, что Ибрагим собирается на ней жениться, а она — выйти за него замуж. Разве ты не знаешь нравы девушек? Они не ведают постоянства, подобны птицам, без конца перелетающим с ветки на ветку. Девушка за день троих обнадеживает словом. Если Баху и дала ему слово — пусть! Стоит мне поговорить с ней, и она повернет туда, куда нам нужно.
— Маймаки, оставь-ка эти побасенки и ступай сейчас же, закинь удочку: хочу напиться, пока есть жажда...
Не успел Илла закончить свою речь — двери распахнулись, и в комнату вошла Залму, на плечи ее был накинут сложенный вдвое желтый шелковый платок.
— Во что только не наряжаются эти жены отходников! Они так же одеваются, как и дамы из знатных домов. И не пойму, Маймаки, как же нам теперь одеваться, чем головы покрывать? — Залму, не вмешиваясь в разговор Маймаки и Иллы, прошла к дивану, стоящему у стены, уселась там и говорила как бы сама с собой. Маймаки же, желая ее успокоить, сказала:
— Увидела что-нибудь? Чем ты встревожена?
— Да нет, ничем, Маймаки. Просто говорю, что нынче никто не может соперничать в одежде с этими кумухскими отходниками-ремесленниками. Раньше ведь шали и шелка носили только люди из ханского рода и знатных домов. В старину, когда девушки выходили замуж, они просили шелковую одежду у имущих на время и в ней шли к жениху. А теперь во что только не наряжаются жены отходников! Шелка — на них, кашемировые шали — на них. А на их мужьях — одежды из диагонали, драповые пальто. Если уж они стали так одеваться, то во что же нам наряжаться? Вот о чем я думаю, Маймаки.
— Во что бы они ни наряжались, им до вас очень далеко. Что бы они ни носили, им это идет менее, чем исфаганский бархат ослу. Во что бы они ни одевались, что бы они ни заимели, где им до вас, до вашего благородства!
— Да нет же, доченька Маймаки, это такое настало время, когда каменные плиты, положенные по краям крыши (зунклу), стали тяжелее, валуны — легче¹, когда пчела — не в почете, а оса — во славе. Жены отходников, которые раньше не смели даже поздороваться с нами, стремились не попасть нам на глаза, теперь одеваются лучше нас, словно нам на зависть ходят перед нами и не удостаивают нас вниманием.
— Есть у нас пословица: «Когда бедный разбогатеет, мир портится». Теперь, когда и они разбогатели, стали наряжаться, тягаться с вами, разве может мир не портиться?
Залму иронически сказала сыну:
— Сынок Илла, теперь нам нет нужды ездить в Ахты, Кюру в поисках невесты для тебя: нынче дочери кумухских отходников стали княгинями. Придется тебе тоже сосватать княгиню-ремесленницу.
— Ты, мама, что-то очень расстраиваешься. Сейчас не до того. Ныне говорить об этом незачем. И без того большевики эти о богачах и ханах плетут всякие небылицы и восстанавливают народ против нас. Помалкивай покуда. Жизнь все равно вернется в свое русло. Все станет на свои места.
В это время поднимавшийся по лестнице и разговаривавший в радостном возбуждении сам с собой Ома подошел к дверям, открыл их и с порога бросил:
— Ну, посмотрим теперь, куда эти длинноволосые денутся. Аварцы взяли Анджи и Темир-Хан-Шуру. Дахадаевы, Буйнакские сели на пароход и уплыли. Нажмутдин Гоцинский уничтожил остальных большевиков и обосновался в Анджи со своими войсками. Говорили же мы им, пусть каждый сидит на своем месте спокойно, на эти ваши бредни народ не откликнется...
Пока Ома говорил, Илла мигнул Маймаки, мол, нам нет дела до всего этого, и ты иди, выполняй задание.
Маймаки тихонько встала и ушла.
_________________________________________

¹ «Каменные плиты, положенные по краям крыши (у горцев крыши плоские, земляные, потому по краям ставят небольшие плоские каменные плиты) стали тяжелее, а валуны — легче» — образное выражение, означающее: неуважаемых стали уважать, а уважаемыми — пренебрегать, произошла девальвация ценностей.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
barkalik



Зарегистрирован: 29.01.2007
Сообщения: 745
Откуда: и куда..?

СообщениеДобавлено: Вс Янв 13, 2008 1:31    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

    V
С тех пор, как Илле в душу запала Баху, прошел уже месяц. Он делал все для достижения своей цели, но Баху была неприступна. Маймаки ходила между ними, используя все свои ухищрения, помимо нее Илла посылал к девушке и других сельских кумушек. Но всем, кто ей нашептывал, мол, он прекрасный, добрый парень, любит тебя, хочет поговорить с тобой, Баху отрезала: «Пусть и он женится на хорошей, достойной его девушке, а меня оставьте, пожалуйста, в покое». И сводницы, раздосадованные ее упрямством, уходили прочь.
Илла посылал ей письма, небольшие подарки, но она не дотрагивалась до них и возвращала назад. Чем больше Илла тянулся к Баху, тем больше она упорствовала, чем больше она упорствовала, тем меньше у него оставалось терпения. Бесило его и то, что он знал: Ибрагим любит Баху, возможно, даже встречается с нею.
Всю свою досаду от неудач в этом деле вымещал на Маймаки, был зол на нее, постоянно ругал. А та отвечала:
— Любимейший сын, не спеши, сказала же я тебе, рано или поздно она будет наша. Сейчас она бредит Ибрагимом. Но сердце девушки переменчиво. Пусть только Ибрагим уедет на заработки и в течение трех дней она будет наша. — И слова свахи вновь вселяли в него надежду.
С другой стороны, в сердце Иллы кипела ненависть к Ибрагиму, он все думал, что бы ему подстроить. Когда Ибрагим уедет, окрутить ее будет легче, говорил он себе. Но как же он уедет на заработки, если плоскость охвачена войной, и дороги закрыты. А пока откроется путь через горные перевалы, пройдет несколько месяцев. Еще хуже, если перед отъездом он женится на ней.
Однажды, когда они с Ризваном гуляли в поле, за ними пришел мужчина и сообщил, что председатель Милли комитета просит их побыстрее прийти в школу.
Дни эти были шумными, тревожными. Внимание всех было приковано к событиям, происходившим в стране, к войне между большевиками и белыми. В Лакии контрреволюционеры также изо всех сил стремились прибрать власть к рукам, опираясь на войска имама. Идеи большевизма и коммунизма не были достаточно широко распространены в массах. Для многих большевики были безбожниками и грабителями. Большевиками считались и те меньшевики и эсеры, которые придерживались принципов Временного правительства. Меньшевиками же назывались монархисты и националисты. В то время здесь было мало борцов за свободу и дело революции, готовых ради них жертвовать имуществом и жизнью. А многие, хотя и мечтали о свободе и равенстве, хотели бы получить их из рук других. Богачам же, землевладельцам, купцам, муллам и чиновникам не то что большевизм, коммунизм, но и само понятие свобода было ненавистно. Они ее окрестили цинично «гурией»¹. И всеми силами стремились отвлечь народ от мысли о ней. Идеям свободы они противопоставили лозунги о шариате и единстве мусульман. Они утверждали, что мусульмане — это один народ, и должен он жить и выступать единым фронтом. И для реализации этих планов были организованы Милл комитеты. А тех, кто не был согласен с ними, кто свернул с пути шариата и боролся за свободу, они запугивали угрозами о том, что не сегодня-завтра на них нападут аварцы, ограбят или еще сделают что похуже.
По этим причинам позиции монархистов и сторонников шариата в Лакии были сильны, и они изо дня в день теснили борцов за свободу.
В Темир-Хан-Шуре положение сложилось в пользу националистов. С помощью фанатичных контрреволюционеров Узун-Гаджи и Нажмутдина Гоцинского монархисты — царские генералы, полковники все еще крепко держали власть в своих руках. Революционеры же разошлись в разные стороны, кто уехал в Астрахань, к большевикам, кто ушел в подполье.
Как здесь в Лакии, так и там, в Темир-Хан-Шуре, монархисты, знать, князья, купцы, националисты составляли единый блок. Организации, названные Милли комитетами, стремились склонить народ на свою сторону обманным путем. Хотя цели у них и были разными, их объединяло стремление очистить Дагестан от большевиков. Связь между Милли комитетами Кумуха и Темир-Хан-Шуры была хорошо налажена.
В этот момент особенно часто стали приходить тревожные вести о неурядицах в Баку. В этом городе было много капиталистов и пролетариата, отношения между которыми изо дня в день накалялись все сильнее. К тому же русские шовинисты вносили раздор между турками и армянами. И они, словно враги, в жилах которых закипела жажда мести, готовились напасть друг на друга. Армянские большевики, революционеры стремились предотвратить эти столкновения.
И вот из Темир-Хан-Шуры пришла телеграмма на имя Милли комитета с требованием выслать срочно войско в Баку, где армяне громили мусульман. Кумухские националисты пригласили на совет в здание женской школы представителей всех кварталов аула, уважаемых, влиятельных людей. Присутствовали на этом совещании и старосты ряда других аулов, гости кумухских князей, купцов.
Илла и Ризван знали о телеграмме из Шуры и о том, что примерно собираются по этому поводу делать. Еще вчера ночью воротилы Милли комитета, сторонники шариата раз десять ходили друг к другу, обговаривая эти вопросы.
Когда они пришли, самый просторный класс женской школы был уже битком набит, но люди потеснились, и Илла и Ризван уселись ряд с председателем собрания на скамейке.
Многие собрались сюда, прослышав, что .большевики хотят отобрать их богатства и земли и уравнять всех в правах. Они были мучимы мыслями о том, как уберечь свое добро. Было здесь и несколько скучающих без дела отходников. Присутствовали и интеллигенты, стремившиеся породниться, сблизиться с аульской знатью, беками и богачами. Пришли и два представителя революционеров с целью помешать мероприятиям националистов и религиозных деятелей.
Вскоре председатель открыл собрание, огласил телеграмму генерала Халилова, объяснил, что надо выступить за имамом, что нельзя допустить, что бакинских мусульман вырезали армяне и большевики, и спросил у присутствующих совета, каким образом и какую помощь им оказать. Не успела окончиться речь председателя, как в помещении словно взорвалась бомба. Все в сильнейшем возбуждения и не слушая друг друга заговорили, надо немедленно ехать спасать мусульман. Председатель насилу успокоил публику и попросил говорить по одному.
Первым взял слово Кипикхан. Хватаясь за кинжал, висевший на выдававшемся вперед толстом животе, и, пожалуй, всерьез пугая отсюда, из Кумуха, бакинских большевиков и армян своим гневным видом, он сказал, тряся бородой:
— Ребята, мы все — приверженцы Мухаммеда, один народ. И лучше нам умереть, чем сидеть по домам, когда наши братья по вере взывают к нам о помощи и гибнут от рук неверных. И если мы мусульмане, мы обязаны выполнить просьбу имама и пойти за ним. Все, кто может держать оружие в руках, должны сей же час отправиться на помощь нашим братьям.
Ризван взялся за рукоять кинжала, висевшего почти до пола, и сказал:
— Чем сейчас сидеть в покое, лучше нам покрыть наши головы платками². Сегодня мусульман уничтожают там, завтра будут истреблять нас тут. И надо вытравить самый запах этих враждебных нам большевиков. Вот я, например, беру с собой еще пятерых послушных мне люден и завтра же отправляюсь в путь. Пусть и другие следуют моему примеру.
— Я давно говорил о необходимости уничтожить всех большевиков. Вот теперь и вы пришли к тому же. Разве они только в Баку? У нас ведь тоже немало развелось этих безродных ослов. Они хотят заставить нас забыть веру и обычаи наших отцов и вернуть нас к вере их поганых предков, — заявил Халид-бек.
— Позвольте, братья, и мне пару слов, — просил Раджаб-дибир, — по нашей религии азербайджанцы-шииты иноверцами не считаются. И нам не дозволено их убивать, грабить. Они, хоть заблуждающиеся, но мусульмане. В Коране высочайший Аллах велит всем мусульманам держаться друг за друга, словно камни в стене дома, Поскольку и они последователи Мухаммеда, долг — идти им на помощь и сражаться с врагами нашей веры. Я слышу, что есть у нас такие, которые говорят, будто азербайджанцы — шииты, и помогать им незачем. Такие люди, — воскликнул он громко войдя в экстаз и сжав пальцы в кулак, — вероотступники, и их надо убивать.
— В таком случае, дибир, вы, священнослужители, пойдите по аулам и разъясняйте веления нашей религии, — посоветовал Халид-бек.
— Я и по аулам пойду, и с народом побеседую, и впереди вас в Баку поеду, чтобы грабить армян, — подтвердил он свои слова, стуча кулаком в грудь.
— Дибир, не говори, пожалуйста, так: ведь мы собираемся не армян грабить, а спасать своих братьев-мусульман, — поправил председатель.
— Послушан, сынок, мы их, конечно, спасем. Но однако шариат позволяет и грабить имущество врагов нашей веры. Когда мы туда прибудем, мы обязательно и ограбим их. Ведь и они — эти враги нашей веры, тоже твердят, мол, надо ограбить нас, мусульман.
— Сейчас, — взял слово поручик Канаев, — большевики сильны еще только в Баку. Наш Дагестан уже очищен от них. Кто убежал в Астрахань, а кто спрятался где мог. Сейчас наш имам и его войска выгнали большевиков из Анджи и заняли город. В ближайшем будущем казаки возьмут Москву. А в Баку, объединившись с армянами, они уничтожают мусульман, и, разумеется, наша помощь там необходима. Но не исключено, что и среди нас есть скрывшиеся, маскирующиеся большевики. И надо быть все время начеку, чтобы они не взбаламутили народ. Нам надо сейчас же, немедленно установить, сколько бойцов мы можем отправить в Баку. Следует продумать, как снабдить их продовольствием и оружием.
— Турецкие войска уже захватили Тифлис и надвигаются на Баку. Когда мы будем подъезжать к нему, как раз подоспеют и они. Вот когда с одной стороны наши, с другой стороны турецкие войска откроют огонь, посмотрим, куда денутся эти убегавшие от родителей блудные сыны, — сказал владелец магазина Ахмед Мамма Гаджи. — Наконец, пришло время, когда все мусульмане, вплоть до индийских и китайских, могут объединиться и добиться своей цели³. На нашей земле — в Лакии сейчас насчитывается двенадцать тысяч хозяйств. Если каждый дом выставит только по одному мужчине, и то наберется огромная сила. Но сейчас по-моему нет нужды выходить всем. Много отходников, которые не могут выехать на промысел и маются без дела. Они поедут воевать, а мы им поможем деньгами и оружием.
Когда Ахмед Мамма Гаджи говорил эти слова, перед глазами Иллы стояли Баху и Ибрагим, и он подумал про себя, что наконец выдается удобный случай убрать Ибрагима с глаз, и, не попросив даже слова, с места заговорил:
— Наши молодые отходники все, вероятно, поедут на помощь. И если они настоящие мужчины, не найдется ни одного, кто откажется от этого.
— Ахмед Мамма Гаджи прав, — подтвердил Исмаил-торговец, — нет нужды нам всем идти воевать. Одни будут воевать, другие должны оказывать содействие материально. Но от нас тоже должны быть представители, иначе в народе потеряется интерес к этому делу. Вот я окажу посильную денежную помощь и отправлю родного брата. В это время молодой отходник, оказавшийся тут из любопытства, залившись краской и нерешительно, запинаясь, проговорил:
— Когда я был в Анджи, там были большевики, и я не заметил, чтобы они имели что-нибудь против мусульман. Большевики говорят, что и мусульмане, и русские, и евреи —все равные люди, и надо с ними считаться. По-моему, в Баку с мусульманами воюют не большевики, а армяне.
На юношу посмотрели изумленными глазами, начали было возражать. Но торговец Исмаил остановил всех, попросил слова у председателя, оглядел публику с улыбкой и начал:
— Вот вам, пожалуйста. Ездят наши отходники по всему миру, а ничему не научатся. Подумайте только, что это дитя сказало! Раньше мы могли ездить в Москву, привозили мануфактуру, сахар, из Баку привозили керосин. Фунт сахара стоил пятнадцать копеек, аршин ситца — десять копеек. А теперь большевики отбирают у имущих богатства, лишают возможности поехать в Москву за товаром, и в результате фунт сахара стоит полтинник, а аршин ситца — шестьдесят—восемьдесят копеек. Причина такой дороговизны — все те же не знающие веры безбожники-большевики. А теперь, вдобавок ко всему, только для того, чтобы посеять раздор среди мусульман, стремятся изо всех сил истребить знать, имущих и влиятельных людей. Где еще есть на свете такие богатые, такие благородные мусульмане, как в Баку! Разве не слыхали вы про дела Тагиевых, Нагиевых? Если их не станет, то на что способны какие-нибудь Гаджи Куби и другие?
— Мой юный сосед не имел в виду ничего дурного. Это очень мужественный юноша. И он раньше других поедет защищать честь мусульман. Хоть он и пересказывал тут, что говорят большевики, он ведь и сам не верит им.
Когда разговор дошел до этого, встал с места одни из революционеров и обратился к председателю за словом:
— Если тут имеют право на слово и остальные, — сказал он, — я тоже хотел бы выразить вкратце свое мнение. — Не то, что слушать его, но и видеть его самого здесь не хотелось бы националистам. Но председатель собрания, не желая глядеть противником свободы, не отказал ему в слове.
— Товарищи! Вы говорите, что в Баку идет война и надо спешить туда на помощь. Этот вопрос нужно глубоко и серьезно продумать. Нам следует сперва узнать, какого характера волнения там происходят. Это могут быть националистические столкновения между армянами и азербайджанцами, но могут быть и классовые бои между богатыми и бедняками. Если это межнациональные распри и армяне совершают насилия над азербайджанцами, то, может быть, и стоит идти мусульманам на помощь. А если тамошние бои большевистского характера, то это, несомненно, классовые битвы между богатыми и беднотой. И если это так, то нет смысла в нашей помощи им, ибо, если по эту сторону будут богатые мусульмане, по ту сторону будут их бедные единоверцы. И кому же из них мы должны предложить свою помощь? Или надо совсем отказаться от своей помощи или, если вы станете поддерживать богатых, то мы окажем свое содействие бедным. Так придется сделать. — Этот человек еще только заканчивал речь — школу словно потрясло землетрясение: на него закричали отовсюду:
— Что же мы собираемся в Баку сражаться с большевиками, когда они вот здесь же!
Председатель был из тех, кто знал свои обязанности, и был он человеком влиятельным среди националистов. Он насилу успокоил людей, не согласных с оратором. Договорились, что соберутся на окраине аула, у могилы святого Салиха Ямани, а по аулам за добровольцами разъедутся уполномоченные. Придя к единому решению, все разошлись. И Илла спешил домой, охваченный мыслью о том, что представился благовидный предлог, чтобы избавиться от Ибрагима, и надо его отправить на фронт.
_________________________________________

¹ Арабские слова свобода и черноглазая (гурия) созвучны. Гурией нарекают женщин.
² Носить платок, следовательно, приравняться к женщине — высший позор для горца.
³ Лакские контрреволюционеры знакомы с «халифатским движением», имевшим место в Индии в 1918—1922 гг. Но его национально-освободительный характер они извращают. сводя все дело к объединению всех мусульман, к антибольшевизму.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
barkalik



Зарегистрирован: 29.01.2007
Сообщения: 745
Откуда: и куда..?

СообщениеДобавлено: Вс Янв 13, 2008 1:39    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

    VI
На другой день рано утром смотритель базара взобрался на крепость, что была на возвышении за аулом, и зычным голосом объявил на весь аул:
— Сей же час выходите по человеку из дома к гробнице Ямани! С тех, кто не выйдет, штраф пять рублей.
Народ, и без того возбужденный революционными, политическими диспутами классового характера, быстро собрался и заполнил тока возле кладбища, где молотят хлеб. Довольно много людей прибыло и из окрестных аулов. А в остальные населенные пункты отправились представители Милли комитета, чтобы мобилизовать людей на фронт. Это было время очень тревожное, полное неожиданных событий, когда нельзя было быть уверенным в своей безопасности. Не было, пожалуй, ни одного мужчины, который не приобрел винтовки-другой у солдат, едущих с фронта по домам. Да и на базаре пятизарядными винтовками и сумками с патронами торговали свободно, связками. И обилие оружия возбуждало воинственный дух народа, в особенности же у юношей.
Никто никуда не выходил без оружия в руках или за плечом. Даже когда сидели на очаре, и то у каждого меж колен стояла винтовка. Можно было подумать, что возродился некий дух шамилевского движения.
И сегодня к гробнице Ямани все собрались с оружием. Кто прятал его под пальто, кто нес открыто через плечо. К тому же, здесь под командованием чауша13 Тахсина стоял отряд Милли комитета со знаменем впереди и винтовками на плечах.
Люди, собравшиеся здесь, не смешивались меж собой. Обособляясь островками, они сбивались в отдельные кучки и таинственно шептались. Сюда же просто так, ради развлечения пришел и Ибрагим. Здесь же был и Илла, явившийся с намерением отправить Ибрагима на фронт под любым предлогом. Еще раньше Илла договорился с двумя уважаемыми в ауле людьми, чтобы они способствовали осуществлению его намерения.
Через некоторое время глашатай воскликнул, чтобы все подошли поближе. И когда люди сомкнулись в огромное кольцо, Кипикхан сообщил им, что из Шуры получены телеграммы, взывающие о помощи, что в Баку армяне и большевики, объединившись, убивают мусульман, грабят их имущество, насилуют женщин и необходимо идти выручать их. Замыслив этот сбор, организаторы заранее обговорили, кому что говорить, и какие мероприятия провести.
Кипикхан не успел еще закончить свою речь, Как все разом загалдели, голоса слились в сплошной гул: невозможно было разобрать, кто что говорит.
Кто говорил: «Разом все поедем!», кто выкрикивал: «У кого есть деньги, тот пусть деньгами помогает, а у кого их нет, тот пусть сам едет воевать». Те, кто в Кумухе прослыли за большевиков, сказали: «Нам незачем бояться большевиков, а кто их боится, пусть сам едет воевать с ними в Баку», — и покинули собрание.
После того, как было произнесено достаточно речей, стали записывать имена добровольцев. Чтобы подстегнуть сомневающихся, представители кумухских богачей и благородных семей стали вносить в список имена своих братьев, сыновей, записались сами. Усовестившись их, записалось и несколько юношей-отходников, стоявших под ружьем в отряде чауша Тахсина.
Кипикхан указал на Ибрагима, стоявшего рядом и наблюдавшего за происходившим, и сказал:
— Запиши, судия, и этого моего племянника. Хороший и мужественный он парень.
У Ибрагима и в мыслях не было желания идти на фронт. Он только ждал, пока откроется дорога через горы, чтобы поехать в Тифлис на заработки. Но когда Кипикхан предложил внести его имя в список идущих воевать, им овладело смущение, и он не посмел возразить. Так и остался в списке. Здесь было немало таких как Ибрагим юношей, им также польстили публичной похвалой, и, играя на их чувстве чести, лишили возможности отказаться от ненужного им похода. Их набралось человек шестьдесят. Объявили, что лакцы должны выставить всего около пятисот штыков и предупредили, чтобы все записавшиеся собрались послезавтра в восемь часов утра на базарной площади, где торгуют фуражом. И на том сход возле гробницы Ямани завершился.
    VII
Ибрагим вернулся домой сам не свой. Его словно оглушили палкой по голове. Он уединился в светлице и погрузился в думы, как он мог это допустить. «Большевики — заступники бедноты и мусульман, — твердил я до сих пор, — а теперь идти войной против них? Если отказаться, не идти, то как появляться на людях? Сочтут за труса, человека без чести, не сдержавшего слова. А что подумает девушки, особенно Баху?» — терзали его горькие мысли. Он то злился на Кипикхана, записавшего его имя без спроса, но тут же, в оправдание того думал, что тот, видимо, действительно уважал и полагался на него. Записал же он и своего племянника, сына родного брата. И новые мысли приходили в голову: «Клянусь Аллахом, раз записался на войну, не опозорю свое имя и не откажусь ехать, если даже придется погибнуть где-то тут же, в Цудахарском ущелье». И опять не мог не думать: «Говорят же, что вот-вот турки возьмут Баку. Может быть, пока мы еще в пути, они уже войдут в город. И я оттуда же поеду в Тифлис. К чему мне отсиживаться тут и ждать, пока откроется дорога через горные перевалы? Лучше же, хоть днем, да все же раньше прибыть в свою мастерскую и заработать на свадьбу и свадебные подарки».
Ибрагим был в оцепенении от тяжелых дум, когда вошла встревоженная, запыхавшаяся мать. По ее щекам струились слезы.
— Клянусь Аллахом, не прощу тебе, Ибрагим! — сказала она. Вбежали и остановились рядом с ней ничего не понимающие сестры, обеспокоенные ее слезами.
Еще не разошлись люди со схода, а весть о походе на войну, имена тех, кто записался, уже облетели весь Кумух. Об этом услышала и Айшат, пришедшая за керосином в магазин Бариевых. Совсем потеряв голову от этой вести и забыв бутыль, она прибежала домой. Присев в ногах сына, она приговаривала:
— Ей-ей, Ибрагим, не отпущу я тебя па войну таким, как мы, не везет. Не езжай. Овчинка рвется там, где тонко.
Ибрагим не знал, что ей ответить, и был глубоко расстроен. Поначалу он попытался притвориться непонимающим:
— Да что с тобой, мама? — сказал он. — Что с тобой случилось? Какая война? Я же никуда не иду. — Но, видя, что такие речи мать не успокаивают, признался. — Что с того, что еду на войну? Разве все, кто отправляется на фронт, обязательно погибают? Разве только я один иду? Ведь идут же и сыновья самых знатных людей! Что будет с ними, то будет и со мной. На это Айшат ответила:
— Они богачи, они везучие, их сбережет их счастье. Ведь мышь железо не грызет. А мы — несчастливцы. Умоляю, Ибрагим, ты не иди.
Из окруженных морщинами глаз Айшат лились слезы. Вытирая их концами черного головного платка, она продолжала уговаривать сына, но тот был непреклонен.
Видя, что мать никак не успокоится, Ибрагим наконец сказал:
— Мне ведь все равно ехать, а оттуда уехать в Тифлис удобнее, чем через горы. К тому же Баху вот-вот займут турки. Пока мы подоспеем туда, война кончится, и дороги будут открыты. Я прибуду в Тифлис и займусь своими делами.
Айшат долго сидела возле него, тоскливо глядя ему в глаза, и вновь и вновь умоляла не идти на войну. Потом, несколько успокоенная его уверениями отправиться на заработки, она пошла за керосином.
Когда она подошла к магазину, ей встретился торговец Исмаил, и как никогда вежливо и обходительно, стал расспрашивать о делах, о жизни. А Айшат ему:
— Ах, сынок, очень мне тоскливо: мой сын, мой Ибрагим, говорят, идет на войну. А ведь он у меня единственный... Молю тебя именем Аллаха, отговори его, — и стала вытирать глаза, полные слез.
С трудом скрывая радостную улыбку, Исмаил ответил ей:
— Ну, расстраиваться незачем, Айшат. Вот ведь и наш сын идет. Ничего с ними не станется. Да и не на войну они идут. Там, оказывается, из Шуры войска отправились на Баку. Так вот, наши побудут в Шуре дня четыре-пять, пака те вернутся. Развлечется за эти дни твой сын со своими спутниками и вернется домой. Смотри же, не вздумай отговаривать его и сама не переживай.
После ухода матери Ибрагим сидел глубоко задумавшись. В комнату незаметно вошла Асият, заложив руки за спину.
— О! Свет ты очей моих, — сказала она, — ты же, оказывается, идешь спасать мусульман, гибнущих от рук неверных. Да поможет тебе Аллах! Ей-богу, это хорошо. Все девушки только и говорят об этом.
Ее подослал Илла, чтобы она поддержала дух Ибрагима, чтобы уговорила его идти на войну. А он не догадывался ни о чем. Когда Асият упомянула девушек, в его молодом сердце вспыхнула какая-то гордая радость, ему показалось, что все девушки любуются только им, мечтают о нем. Ибрагиму хотелось знать, что думает Баху, насколько выше он стал в ее глазах в связи с намерением идти на войну.
— Ты видела Баху? Что она говорит? Может быть, она не одобряет, что я иду на войну? — спросил он у Асият.
— Почему это она не одобряет! Наоборот, она горда, что ее жених оказался таким мужественным, — ответила Асият.
— Я хотел бы до отъезда увидеть ее, поговорить с нею. Где бы встретиться с Баху? Узнай же, где и как это возможно.
Асият давно уже решила, что ей выгоднее послужить богатому Илле, чем бедному Ибрагиму. Ей не хотелось, чтобы Ибрагим и Баху еще раз встретились. Более того, она не желала, чтобы их дело продвинулось вперед, она хотела, чтобы Ибрагим поскорей ушел с глаз долой. Она ждала от Иллы хорошего вознаграждения.
— Народ у нас очень нехороший, — сказала она Ибрагиму, — могут оговорить. И Баху боится сплетен. Зачем тебе сейчас ее видеть? Увидишь, когда вернешься. Будешь возвращаться, привези ей гостинец.
Ибрагиму не понравились такие речи Асият, и он возразил ей:
— До сих пор не боялась сплетен, почему же теперь нужно страшиться их?
Он решил про себя: «Не поеду я ни за что на свете, не повидав Баху и не поговорив с нею». — С этой мыслью он и стал готовиться в дорогу.
Оставался всего лишь один день, и Ибрагим мучительно соображал, что делать, как увидеться с нею, поговорить последний раз, узнать ее мысли.
А Баху, услышав о том, что имя Ибрагима в списке едущих на войну, не могла понять, к чему это, и желая услышать что-либо новое, то поднималась на крышу, то выглядывала из окна, опершись грудью о подоконник, то выходила на улочку.
Ибрагим, будто по спешному делу, несколько раз проходил по их улочке, и каждый раз он где-нибудь видел горестную фигуру Баху, ее печальные глаза неотрывно смотрели на него. Но поговорить с нею ему никак не удавалось. В конце концов он столкнулся с Баху, выходившей от соседей, и успел торопливо прошептать ей:
— Если не сегодня, то завтра вечером мне необходимо с тобой поговорить. Если никуда невозможно прийти, то постарайся завтра вечером выйти хотя бы за ваши ворота.
Следующий день тянулся для Ибрагима бесконечно долго. Но вот наконец наступили сумерки, и он стал прохаживаться, словно бы по делу, вверх и вниз по улочке, которую изучил наизусть еще во время хождений днем. Когда он в очередной раз проходил мимо ее дома, ворота скрипнули, и кто-то вышел наружу. Он подумал, что это Баху, и пошел навстречу, но оказалось, что это ее мать шла искать корову, не вернувшуюся со стадом с пастбища. Ибрагим отпрянул назад, не желая быть узнанным, а потом, решившись на отчаянный шаг, открыл ворота и зашел в дом Баху.
Услышав скрип ворот, Баху спустилась во двор.
— Это я, — сказал Ибрагим и поднялся на веранду.
И эти два создания, так стремившиеся друг к другу, которым не надоели бы вечные объятия, встали у перил веранды и долго смотрели друг на друга, от волнения не произнося ни слова.
Наконец Баху сказала:
— Говорят, ты идешь на войну. Неужели это правда?
— Да, так сложились обстоятельства. Но разве наш народ всегда не на войну ходит? Какая разница между военными походами и отходничеством?
Баху не совсем поняла смысл слов Ибрагима и повторила:
— Я не шучу, люди говорят, будто и ты идешь на войну.
— Это правда. Я завтра уезжаю и сегодня пришел к тебе, чтобы проститься.
Сердце Баху застучало так громко, что казалось его биение слышно стоящему рядом. Стройное тело ее сникло, в уголках лучистых, дарящих радость каждому, увидевшему их, глаз застыли бриллианты слез. Она взглянула на Ибрагима взором, способным пробить самый твердый камень, и сказала:
— Боже мой! Ты уедешь, на кого же без тебя я буду смотреть? Мир, только-только озарившийся для меня светом, стал опять погружаться во тьму. Умоляю тебя, Ибрагим, не уезжай. Я вчера видела дурной сон....
— Что же делать? Так устроена наша жизнь, что мужчины не могут обойтись без отходничества... Я все равно собирался уезжать, как только откроется путь через горы. Какая разница: месяцем раньше, месяцем позже. Я оттуда же поеду в Тифлис. Даст бог, в следующем году, даже не дожидаясь начала лета, приеду домой и сыграем свадьбу. А что за сон ты видела?
— Как будто начало весны, нива зазеленела. А я пошла в поле собирать пастушью сумку. Когда я наклонилась за травой, словно ветер налетел большой черный орел и схватил меня. Он поднялся ввысь; вместе со мной, кружил над лугом Улла ар, то опускался, то поднимался и, наконец, сел на вершину горы Лухувалу. Тут я изо всех сил попыталась вырваться из его лап и покатилась вниз по склону горы. Даже и теперь меня не покидает страх от вчерашнего сна.
Ибрагим постарался убедить девушку, что не следует верить снам, высказал ей свои самые сокровенные мысли и убедился в силе ее чувства. Затем они поклялись в вечной верности друг другу. Они никак не могли расстаться, хотели, чтобы свидание длилось вечно. Но страх быть застигнутыми Патимат все же заставил их расстаться. Когда Ибрагим уходил, Баху вынесла из светлицы багдадский карманный платочек и запечатанный конверт. Письмо это она написала Ибрагиму, услышав о том, что он идет на войну, и не надеясь увидеться с ним.
    VIII
В этот день кумухский базар и шоссе до окраины Хукал с утра были заполнены народом. «На священную войну» отправлялись пятьсот «мучеников», и из окрестных сел прибыло немало провожающих. Наверно, в старые времена так же провожали «молодцов» на грабеж в Грузию. Поскольку в последнее время не было возможности увидеть отъезд паломников в Мекку, народ вышел на проводы «борцов за веру, отправляющихся освободить Баку от большевиков». И унтер Тахсин с утра муштровал на шоссе человек десять отходников-добровольцев, вышедших в путь с разукрашенным знаменем. Среди них был и Ибрагим. Они пели гимн «Единение и сплоченность» и смотрели на группы вояк, прибывающих в Кумух со всех четырех сторон. Тут были лакские богачи, власть имущие, влиятельные личности. И муллы, живущие за их счет, ходили меж людей, подогревая антибольшевистские настроения.
К обеду у «бойцов» маленького отряда унтера Тахсина устали ноги от беспрестанных маршировок. Но никто из богачей, записавшихся в добровольцы, так и не появился. Одни из них говори: «Вы идите, скоро прибудут лошади, и на них вас живо догоним у Цудахара». Иные обещали: «Вы идите сегодня, а мы выйдем завтра». Или: «У нас дома того-то нет, как только вернется, и мы выйдем и догоним вас». А некоторые и вовсе попрятались и не показались даже на площади. В конце концов, потеряв терпение, отряд унтера Тахсина сел на линейку цудахарцев вместе с двумя лавочниками, едущими в Шуру за товаром, и двинулся в путь через окраину Кумуха Хукал.
Среди них был и Ибрагим, записавшийся из чувства ложной чести и не знавший, куда и зачем он едет. Он не видел, кто едет с ним, и не думал о том, почему с ним нет этих богатых, «благородных» Илл, Кипикханов, Ризван-беков, которые вдохновили его и других громкими речами, обещаниями тоже поехать.
Он сидел на линейке, глядя на реку Казикумухское Койсу, и сердце его щемило от разлуки с любимой Баху. Под горестную мелодию рокота реки он думал о работе в своей мастерской, о том, какие подарки купит Баху, о подготовке к свадьбе, о бесконечной продолжительности года, который он проживет на чужбине. Он не слышал ни песен, ни шуток своих спутников. До прибытия к месту Ухлилалу он был погружен в такие горько-сладостные мечты. А тут сошел он с линейки, направился к холму, где похоронен борец за веру Уригази, откуда начиналась проселочная тропинка14, присел на возвышение, покрытое свежей зеленью, и, повернувшись лицом к Кумуху, достал из нагрудного кармана письмо Баху, которое она дала ему накануне, и стал читать. В письме было написано:
    Теперь я в отчаянии, стеснена, как львица в клетке;
    В окружении вала насилия прикована цепью печали.
    А ты радостен оттого, что едешь на войну в Баку.
    Чтобы тебя постигла неудача, неужели тебе меня не жаль?
    От того ли мир погрузился во мрак, что полная луна скатилась?
    От того ли город для меня померк, что друг уехал на войну?
    (Перевод семисложных безрифменных и силлабических стихов — подстрочный)

Ибрагим старался понять смысл каждого слова, сперва спел стихи вслух, а затем прочитал про себя два раза и после этого, словно желая навечно сохранить письмо новым, с предельной нежностью аккуратно сложил его и спрятал в нагрудный карман. Он стал смотреть в сторону Кумуха и искать глазами крышу дома Баху. Ему показалось, будто он видит силуэт любимой, которая смотрит с кровли ему вслед. Он некоторое время, не отрываясь, смотрел туда, где он думал находится дом Баху, потом вытащил из кармана бумагу и карандаш и, думая о ней, записал:
    Потерпи, красавица, до начала райского лета:
    Даст бог, вернусь я домой, пока распустятся цветы на лугах...
    Говорят, что цветы зареклись не цвести раньше весны,
    Клянусь и я быть верным тебе.
    Мне, конечно, тягостно уезжать, покинув тебя.
    Но а как же не ехать, милая, выхода нет.
    Плачь, пунцовая роза, омывая пунцовые щеки слезами:
    Теперь ты увидишь меня только в начале лета!

Пока он писал, его товарищи уже дошли места Уригази, впрягли отдохнувших лошадей сели на линейку и крикнули ему:
— Эй, Ибрагим, ты что ж, тоже решил, подобно нашей знати, остаться здесь же?
Ибрагим наспех свернул свое письмо, засунул его в карман, схватил винтовку и прыгнул на линейку. Как только он сел, цудахарец сказал, коверкая лакские слова:
— Теперь уж и мои кони помчались. — Он щелкнул бичом, и сытые кони поскакали.
А Ибрагим, повернувшись в сторону Кумуха, поднял папаху и сказал:
— А теперь до свидания! — и вскоре линейка цудахарца скрылась за склоном, где рос небольшой сосновый лес.
_________________________________________

¹ Чауш или чавш (турец. яз.) — сержант, унтер-офицер.
² По условиям езды на линейках, пассажиры на подъемах и спусках, которых в горах немало, должны были сойти с линейки и пройти проселочной тропинкой пешком, чтобы облегчить ношу лошадям.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
barkalik



Зарегистрирован: 29.01.2007
Сообщения: 745
Откуда: и куда..?

СообщениеДобавлено: Пн Янв 14, 2008 8:41    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

    Г Л А В А _ Ч Е Т В Е Р Т А Я

    I
Шура кишела войсками имама. Ее улицы были полны мужчинами, одетыми в разные овчинные шубы. У кого в руках были хурджины и палка, а у кого под мышкой — сверток мешков. На них на всех были лохматые папахи. Изредка встречались и вооруженные винтовками.
Отсутствие всякого подобия дисциплины в войске, лохматые папахи, повязанные тряпками, тряпичные пояса, истлевшие, поношенные шубы, камзолы, на которые были наложены многочисленные заплаты, напоминали шамилевские времена. Все прибыли сюда по призыву имама «на священную войну за религию, шариат». Среди них было много и таких, которые надеялись наполнить свои мешки и хурджины добром при грабеже больших портпетровских и бакинских магазинов. Словно волки, изголодавшиеся без добычи в горах и направившиеся ночью в аул, все шли и шли отряды горцев со всех сторон в Шуру, так как еще с шамилевских времен им не представлялась возможность легкой добычи.
Прибыв в Шуру, маленький лакский отряд, в котором числился Ибрагим, остановился в привычной еще со времен отходнических поездок типичной хибарке лакцев. Добровольцев этих, едущих воевать за «принципы Национального комитета» при выезде из Лакии насчитывалось человек пятнадцать. В Шуру же их прибыло все шесть человек. И из них кое-кто исчез неизвестно куда. А иные, ссылаясь на тысячу причин, разошлись по городу, покупая товары для своих лавок. Да и Ибрагим нисколько не жаждал боя, его мысли были не о «нации», а о том, как бы поскорее через Баку попасть в Тифлис.
Пребывание Ибрагима и его спутников в Шуре длилось недолго. Вскоре все, накинув хурджины на плечи, взяв пугачи в руки, вместе с имамом погрузились в эшелон, идущий в Порт-Петровск чтобы затем двинуться в Баку. В этом эшелоне вместе с другими молодыми лакскими отходниками ехал и Ибрагим.
Кроме них здесь были и остатки «Дикой дивизии», прибывшие со стороны Владикавказа. Все они ехали «по тревоге» в Баку и были тоже полны решимости «сбросить бакинских большевиков в море». Войска имама пели: «О! Наш высочайший владыка!» и другие мусульманские гимны, а белое воинство исполняло «Боже, царя храни!» И хоть друг друга они не понимали, но все были убеждены, что если «они закинут шапки ввысь», большевики будут сброшены в море.
Но прибыв с большой помпезностью в Баку и едва лишь услышав несколько выстрелов большевистских пушек с моря и с суши, они позабыли, куда и зачем шли, и, повернув назад, быстро, словно горные туры, вернулись в Порт-Петровск.
Ибрагим, который и не думал ехать до Баку, а хотел попасть через Баладжары в Тифлис, как-то невольно, точно лист, гонимый ветром, оказался с имамскими войсками в Петровске.
В это время на улицах Порт-Петровска можно было встретить длиннополые поношенные овчинные шубы да лохматые папахи. А под шубами почти у каждого были мешки и хурджины с награбленным там и сям добром. Здесь больше не было слышно шума проезжающих фаэтонов, свистков паровоза, гудков парохода. Тут, в Порт-Петровске, словно возродились времена Шамиля.
Крики мужчин, переговаривавшихся с одного конца улицы в другой, заглушали здесь все остальные звуки. Нередко доносились стоны и звуки ударов по телу.
Было тут немало людей, которых сбили с толку дагестанские муллы, старосты аулов и богачи, которые поднялись на защиту «нации», «шариата». Они, конечно же, хотели бы порядка и справедливости, да и стремились к этому. Но руководство было не в силах пресечь мародерство людей, которым единственный раз после шамилевских времен представился случай пограбить и которые приехали с целью поживиться за счет армян.
И самым оживленным местом Порт-Петровска была набережная. Здесь с утра до вечера сидели правоверные, совершая намаз и делая омовения.
    II
Вернувшись из Баку с бежавшим в панике войском, имам спокойно расположился в Порт-Петровске, расклеил по стенам листовки, в которых призывал население повиноваться ему. Для предотвращения же возможного нападения противника с моря или суши не было предпринято никаких мер. Все надежды возлагались на турецкие войска. Ожидалось, что турецкая армия дойдет до самого Индостана и объединит всех мусульман под знамя пророка.
Ибрагим и несколько его молодых спутников остановились в частной гостинице знакомых лакцев. Они часто сидели на завалинках и валунах перед входом в свою скромную гостиницу и вели беседы о положении в мире, о большевиках и меньшевиках, о мастерских и своем ремесле.
Большинство из них держалось в стороне от войска имама, но некоторые стремились не отстать от других и в поисках легкой добычи заходили в тот или иной дом, и их хурджины разбухали.
Ибрагим же мучался вопросом, куда он пошел, зачем он здесь, и не вмешивался в разговоры спутников. Больше всего он жаждал хотя бы днем раньше прибыть в свою мастерскую, открыть ее и начать работать. Перед его внутренним взором все время стояла Баху. Надо было во что бы то ни стало собрать к следующему году достаточную сумму денег, купить все необходимые подарки для обручения и по возвращении домой сыграть свадьбу.
Теперь уже не было возможности пробраться через Баку. Дорога туда была закрыта наглухо. За Манасом и Каякентом были большевики. А территорию поближе занял имам и при этом испортил все мосты.
Ибрагим подумывал и о том, чтобы направиться в Тифлис через Владикавказ. Однако слышно было, что там волнения еще большие. Шли слухи, будто казаки рубят всякого подвернувшегося мусульманина, выбрасывают из поездов. И потому наилучшим выходом ему представлялось возвращение месяца на два в Лакию, чтобы потом отправиться горами через Дультинский перевал. С другой стороны, возвращение в Лакию ему представлялось признанием своего позора: ведь шел-то на битву «за веру, за народ», что скажут люди, что подумает Баху? Как смириться с тем, что тебя назовут трусом, отступником? Ибрагим все больше задумывался над своим несчастным положением.
Однажды, когда Ибрагим с одним земляком пили в закусочной чай, раздался звук двух орудийных выстрелов, над головами будто что-то пронеслось, и внезапно вслед за тем послышался шум и топот людей, бегущих вверх и вниз. Ибрагим схватил винтовку и выбежал на улицу. По ней туда и сюда бегали только «бойцы» имама и вояки «Дикой дивизии», и никого более не было видно. В этот момент раздалось два орудийных залпа: один со стороны Баку, другой — откуда-то с моря. И снаряды пролетели над городом. Солдат стали скликать в роты.
Ибрагим тоже присоединился к своим товарищам, направлявшимся в сторону Ново-Петровска на фронт. Гром пушек нарастал. К нему присоединился треск винтовочных выстрелов. На горизонте в море появилась цепь большевистских пароходов. В городе Порт-Петровске стали разрываться снаряды.
Большая часть воинов имама почувствовала себя в городе, как на раскаленной сковороде. Их хурджины и мешки были набиты до отказа. С гимном на устах «О! Наш высочайший господь!» и решимостью укрепить ислам во всем мире они выступили в поход с намерением, о котором сказано в пословице: «Или примем смерть, или вернемся с добычей!» И набили они подвернувшимся добром свои мешки и хурджины. Правда возможность доставить награбленное домой так и не подвернулась.
Сейчас же, когда со стороны Баку показались эшелоны с войском, а на море появились боевые корабли, те, кто пришли «нажиться на грабеже», нашли эту обстановку весьма удобной и, повернув на тропы, ведущие к родным домам, разбежались.
Немало было и тех, кто желал истинного боя. Изо всех сил стремились они преградить путь бегущему воинству, дезертирам, спешно спасавшим награбленное. Но остановить людей, бегущих по узким улочкам города и по всем удобным для них дорогам, было невозможно.
Очереди большевистских пулеметов и разрывы снарядов загнали их вместе с их мешками в леса на Таркинских высотах, в сады и рощи местности Танзил.
Пока имам перерезал путь бегущим в панике «добытчикам», с моря и суши большевистские войска стали входить в город. Сопротивляться противнику сколько-нибудь долго не было возможности. Оставив погибших своих воинов на месте, имам и его армия с генералами и полковниками «Дикой дивизии» убежали в направлении Кумторкалы.
    III
Цовкринец Али и Ибрагим лежали во рву и наблюдали, как под прикрытием огня корабельной артиллерии с пароходов на сушу высаживались большевистские войска. Патронов у обоих осталось только по три штуки. Их они берегли на последний случай, чтобы выстрелить в упор, ради спасения жизни. Поддержки им больше ждать было неоткуда и надеяться не на что. Поблизости с ними не было больше ни одного лакца. Их товарищи, нагруженные добром, при первых же выстрелах большевистских пушек унесли скорее ноги. А Ибрагим и Али увлеклись, наблюдая, как пушки стреляют с моря, как большевики высаживаются на берег с пароходов, и задержались.
Рядом, прячась во рвах, лощинах, за стенами, стреляли по большевикам несколько аварских, цудахарских юношей. Им и в голову не приходило, что они сейчас защищают интересы Нажмутдина, князей, отстаивают земли и достаток богачей, они были уверены, что бьются за веру и народ.
Кругом раздавался гром пушек, слышался свист пуль, вспыхивал огонь. Город сотрясался от разрывов снарядов, словно во время землетрясения. Стекла в окнах яростно дребезжали.
Мучительные раздумья терзали Ибрагима. Он не мог вернуться в аул к матери и невесте в числе дезертиров и мародеров. Но незачем было ему оставаться и здесь: против кого и за что воевать! Ибрагимом овладело равнодушие. Хоть он и не был храбрецом, мысль о смерти теперь не ввергала его в трепет. Слух его привык к грохоту. Разрывы снарядов и звуки перестрелок уже не пугали его.
Ибрагим и Али с любопытством разглядывали большевиков, бегущих с винтовками наперевес. Они много слышали о них, но видеть еще не доводилось.
Время от времени Ибрагим подумывал, не лучше ли вернуться в гостиницу, ведь Порт-Петровск уже, считай, в руках большевиков, может быть, теперь и дорога на Тифлис откроется. Он поинтересовался мнением Али, но тот воскликнул:
— Да что ты! Мы ведь, считай, пришли воевать с ними, и ты думаешь, они нас просто так отпустят, попади мы им в руки?
— Да когда же мы с ними воевали?
— Все равно, пусть не воевали, но ведь мы приехали сюда с враждебными им войсками имама.
— Откуда же они знают, кто мы и с кем приехали?
— А почему это они не знают? Думаешь, среди них нет людей, которые нас признают и скажут им про нас? Они все, говорят, бедняки разных национальностей.
— Клянусь богом, это так! Ни в чем за всю жизнь так не каялся, как в том, что оказался здесь. Никак не пойму, зачем я приехал сражаться против них? Говорили, дескать, убивают мусульман, сжигают мечети, надо воевать против армян. Я не знал, что борьба затевается против большевиков. Раньше, в старину, лакцы воевали против аварцев, русские — против мусульман. А теперь бедные пошли против богатых. Я-то — не богач! Зачем же я здесь? Против кого должен воевать?
— То же самое и со мной. Из Кумуха пришла весть о том, что мусульманам приходит конец, призывали их защитить, а сельский староста на общем собрании записал и мое имя. Я, правду сказать, не мог отказаться ехать защищать мусульман от армян. Записались со мной брат и сын нашего старосты, но они что-то до сих пор так и не догнали меня.
Пока Ибрагим и Али делились своими переживаниями, на улицах Порт-Петровска усилилась ружейно-пулеметная стрельба, раздавались шум, крики, и войско имама охватило волнение и страх. Поддавшись общему смятению, Ибрагим и Али прекратили свой разговор и, словно гонимые неведомой силой, схватили винтовки и торопливо пошли в сторону города.
Когда они вступили на одну из окраинных улиц, в десяти шагах от них разорвался снаряд, осколок от него попал Ибрагиму в плечо и от сильного удара тот упал на землю. Рана была ближе к грудной клетке, и, по-видимому, серьезная, но осмотреть и перевязать ее не было возможности.
Али шел впереди. Увидев, как Ибрагим свалился на землю, он вернулся.
— Ибрагим, что с тобой, ты ранен? — спросил он.
— Мне уже конец. Теперь ты позаботься о себе. Али осторожно приподнял голову Ибрагима.
— Валлалай! Как же ты оскорбил меня! Разве я тот, кто может бросить товарища в таком положении! Я скорее сам погибну! Потерпи немного, Пойдем со мной, — с этими словами он приподнял Ибрагима и, взвалив на себя, потащил в сторону Кахулая.
Ясный день клонился к закату. Солнце, словно приготовившееся упасть на вершины Тарки-Тау, бросало длинные тени. Казалось, вся природа затихла и чутко прислушивалась к тому, что происходило в городе. Все звуки заглушались треском пулеметных очередей, раздающихся со стороны Порт-Петровска, и криками людей, убивающих друг друга на улицах города. Ибрагим и Али изо всех сил старались уйти из города подальше в горы.
Рана Ибрагима оставалась неперевязанной. Из нее ключом била кровь. За товарищами по зеленой траве тянулся кровавый след, словно здесь прошел тур, раненный охотником в ногу. Ибрагим все сильнее ощущал боль, с каждой каплей крови силы его уходили. Несмотря на это, они прошли довольно большое расстояние и добрались до надежного укрытия в глубине гор. Сверху как на ладони был виден город и раскинувшееся перед ним море.
Когда они наконец добрались до небольшой рощицы, Ибрагим совершенно выбился из сил и захотел прилечь. Из неперевязанной раны вытекло много крови, и он вскоре впал в забытье. У них не было чистой марли, чтобы перевязать рану. Али вскочил, осмотрелся вокруг и в четырех-пяти шагах от себя увидел звонкий, кристальной чистоты горный родник, который выбивался из-под земли. Вокруг родника росла какая-то трава с широкими листьями. Али быстро сорвал три листа, затем осторожно освободил рану Ибрагима от прилипшей одежды, наложил на нее все три листа и, вытащив из кармана большой шелковый платочек, подаренный ему невестой, перевязал им рану. Потом, свернув другой большой лист, принес в нем немного воды и смочил голову и лицо Ибрагима.
Ибрагим понемногу стал приходить в себя и вскоре даже приподнялся. Члены его тела страшно отяжелели, и когда он пытался пошевелить рукой или ногою, казалось, он двигает пудовыми гирями. Рана была глубокая. Все тело было пронизано каким-то неприятным ощущением. Голова кружилась. Временами он терял сознание, потом перед его глазами проплывали картины всей его жизни, вспоминались мать, сестры, его незабвенная любовь, мечты о женитьбе. С трудом подняв руку, он вытащил из нагрудного кармана письмо Баху, передал его Али и тихим голосом попросил:
— Брат Али, это письмо моей невесты, которое она прислала мне с оказией, когда мы собрались в поход на Баку. Я успел его прочитать только два раза: все не было времени. Прочти, пожалуйста, вслух!
Али вынул письмо из конверта и стал читать. Оно было написано стихами:
    Мой друг собрался на войну,
    И терпению моему — конец, я — в тоске.
    Взошла, засверкала, было, моя звезда,
    И тут же затмили черные тучи.
    Столько приветов любимому сердцем,
    Сколько серебряной росы на зеленой трапе.
    Слились наши души, как рада я этому.
    И в сердце моем теперь вечно твой облик.
    Вспоминаю тебя, и душа все болит.
    Жажду увидеть хоть раз — и все зря!
    И нечем увлечь сердце.
    Я в страданиях, а ты на войне.
    Ложусь — сон не идет в глаза.
    Измучилась, ворочаясь в постели.
    И на ложе сна не снятся сны,
    В которых бы был ты, чтоб утешиться.
    Дожидаюсь (ночами), пока на небе появится луна,
    Я спрашиваю у нее вести о тебе.
    Утром, когда из-за горы восходит солнце,
    Гляжу на него, пытаясь найти в нем твой облик.
    Словно лодка в огромных волнах,
    Качаюсь я в волнах печали.
    Вы, тучи, омрачившие душу мне,
    Лучше бы вы пали на дно теснины.
    Уж не погрузится ли весь мир во мрак,
    Превративши мои вздохи в тучи?
    Что мне говорить, как тебе объяснить:
    Не война это для меня — сплошное горе.
    Покинул мой милый родные места,
    Нет мне в Лакии больше счастья.
    Не вижу теперь возлюбленного.
    Я в страданиях после твоего отъезда.
    Несчастную, меня пожалел бы даже волк.
    Светит светильник, а я — в темноте.
    Светит солнце, а я — в тени.
    Я — словно голубка на горе ветров.
    Заставить ли мне плакать высокие горы?
    Заставить ли причитать горные потоки?
    Кому пожаловаться, с кем поделиться?
    А как без тебя рядом вообще жить мне?
    Все блага мира — один ты, милый.
    Что за жизнь и блага, когда тебя нет!
    (Стихи безрифменные, одиннадцатисложник и с цезурой после шестого слога. Перевод подстрочный)
Али тиха пропел эти стихи на грустную горскую мелодию и проникся печалью, которой было наполнено все послание, вспомнил свою невесту, взаимоотношения с ней, потом, сжав письмо в руке, присел возле Ибрагима.
Ибрагим уже не чувствовал боли. Он страстно слушал Али, охваченный смешанным чувством страдания и наслаждения. Он впитывал в себя каждое слово Баху. Невозможность соединиться с любимой, осуществить их мечты и надежды жгла его сердце. Невольно на глазах выступили слезы. И почему так горестно сложилась его судьба?
После долгого молчания Ибрагим вытащил из Нагрудного кармана бумагу и карандаш, передал их Али и сказал:
— Брат Али, мне сейчас на ум пришло несколько слов. Я не могу писать, и потому прошу тебя записать их и отнеси письмо в Кумух моей невесте.
Когда Али закончил писать, Ибрагим попросил:
— Спой, пожалуйста, эти мои стихи. Али подумал немного, потом запел на мотив старинной лакской песни:
    Говоря о защите шариата, но защищая только свои богатства,
    Заправилы лакские загнали меня в этот капкан.
    Зачем было мне идти на «священную битву имама»,
    Где, «израсходовав всего пару патронов, собирались уничтожить поганых»?
    Шел, по бедности своей, я на заработки,
    Но силой коварства подлых оказался на фронте.
    Не большевики — враги, что сразили меня —
    Вражду проявили ко мне богатеи и имущие власть.
    Жарче, чем грудь моя, пробитая осколком,
    Горит в сердце моем любовь, перед собой вижу Баху.
    Не желаю ничего, не жду я больше ничего,
    Лишь бы окончить мне жизнь, глядя в глаза Баху.
    Зной Аравийской пустыни жжет грудь мою,
    Но не хочется уже пить из горного родника.
    Хотя и пылает рана в груди.
    Уже не хочется прохлады кумухского Нижнего поля.
    Прежде чем покинуть светлый мир и войти в черное подземелье,
    И молодое тело вручить могиле,
    Взойти бы, любимая Баху, на высокие горы,
    Послушать бы хорошенько музыку горных потоков.
    Крылья бы мне теперь, уметь бы теперь летать,
    Прилетел бы, о моя любовь, чтобы взглянуть на тебя.
    Когда ангел смерти будет меня лишать жизни,
    Хотел бы, о слившаяся душой со мной любимая, сказать тебе пару слов.
    Баху, не налюбовался я твоим стройным телом.
    Если ты вручишь его другому, я тебе это не прощу.
    Береги любовь ко мне, помни вечно обо мне.
    Сохрани в глубине души наши славные мечты.
    Теперь я ничего не желаю, ни о чем не жалею,
    Ничего я не вижу, милая, кроме тебя.
    Не достиг я желанной цели, не расцвел мой цветок,
    Не удалось соединиться с тобой, пусть теперь сгинет любовь.
    Была б ты рядом, красавица черноглазая,
    Чтобы глядеть на тебя в предсмертных муках.
    Неотрывно смотрел бы на твое склоненное лицо.
    Незачем мне теперь луна и солнце, ни к чему рубин и жемчуг,
    Не жаль молодой жизни и покидаемый мир —
    Жаль твоих очей-виноградин, полюбившихся мне кос твоих!
    Жаль твоего лица прекрасного, алых как кизил губ твоих.
    Как красива ты душой, и по душе мне твои поступки.
    Жаль, не женившись на тебе, умираю на горе Тарки-Тау!
    (Стихи — четырнадцатисложники без рифм с цезурой после седьмого слога. Здесь перевод подстрочный)
У Али, поющего эти строки, сердце сжималось от жалости, голос прерывался, в горле стоял ком. Он положил лист бумаги на землю, не смея от боли сердечной взглянуть в лицо Ибрагиму, потом прилег рядом с ним, опираясь на локоть.
Ибрагим сосредоточенно ждал, пока Али закончит читать его послание. И даже когда тот замолчал, он все еще словно бы ждал конца.
Силы совсем покинули его, жизнь уходила с каждой каплей крови, ему трудно стало говорить. И не было возможности попросить у кого-либо помощи. Мимо них проходило много раненых и здоровых аварцев, но никто не обращал на них внимания. Все бежали, словно вспугнутые охотниками горные туры. Их страшил никогда ранее не слышанный грохот пушечных выстрелов. И от страха они мчались, опережая эти снаряды.
Когда Ибрагим терял сознание, Али становилось страшно, он не знал как поступить.
Потом Ибрагиму стало как будто лучше, он приподнялся и сказал Али:
— Брат Али, ты наверное думаешь, что я за слабак, позабывший весь мир из-за любимой. Я действительно очень ее любил, был уверен в том, что женюсь на ней. А теперь мне тяжело пережить такое крушение моих надежд. Виноват я сам. Зачем мне надо было приезжать на войну с большевиками! Большую ли власть, много ли земель, пастбищных гор я терял! Когда меня посылали, я не смог сказать: «Кто соли съел, пусть воды попьет. Поедут те воевать, кому надо спасать свои магазины, земли». А то они нас взбаламутили, а сами сынки богатеев Кумуха сидят сейчас спокойно по домам. Виноват я сам, и никто иной. Теперь мне суждено навеки остаться на горе Тарки-Тау. — Ибрагим горестно оглянулся вокруг.
— Брат Ибрагим! Не надо расстраиваться. Ничего. Не все раненые ведь обязательно умирают. Знать, судьба такая. Как говорится в нашей древней пословице, нет худа без добра.
— Клянусь Аллахом, Али, смерти я не боюсь. Днем раньше, днем позже — кто не умрет? Мне горько от сознания своей глупости, своей ошибки. У меня есть старая мать по имени Айшат и две младшие сестры. Они радовались, что я стал мастером, начал зарабатывать. Теперь, когда они услышат обо мне, как они это переживут? Брат Али, я умоляю тебя, постарайся увидеть и как-нибудь поддержать их. Передай им, что я сказал: «Мне такая была судьба предначертана. Не плачьте обо мне».
— Ибрагим, ты ведь жив еще, ничего страшного не случилось. Не отчаивайся.
— Я сам знаю свое состояние. Кажется, у меня осталась только душа. Мне тяжело, сознание мутится. Ах, Баху, Баху! Кто знает, кто знает, может, завтра ты забудешь меня и будешь под чужим крылом. Откуда мне знать, что всякие там Иллы, отправив меня на войну, не зарятся на тебя... Баху, Айшат, пойди... — Ибрагим стал уже бредить. Потом вновь будто бы ему стало лучше, и он на горестный мотив пропел стихи:
    Прощай, любимая, незабвенная Баху,
    Прощай, моя звезда, это мой последний день.
    Знать, это моя судьба — черная смерть на Тарки-Тау.
    Прощу, незабвенная, вспоминай и меня.
Ибрагим тихо растянулся на земле, и его не стало.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
barkalik



Зарегистрирован: 29.01.2007
Сообщения: 745
Откуда: и куда..?

СообщениеДобавлено: Чт Янв 17, 2008 0:18    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой


    Г Л А В А _ П Я Т А Я

    I
После отъезда Ибрагима медленно потекли дни, недели, месяцы. В первые недели от него приходили письма. Потом Ибрагим замолчал. Вот уже два месяца, как от него не было вестей, неизвестно было, где он. Хоть из Порт-Петровска доходили разные недобрые слухи, души Баху и Айшат не тревожили дурные предчувствия. Уезжая, Ибрагим ведь сказал им, что он постарается из Порт-Петровска через Баку попасть в Тифлис. И они думали, что он в Тифлисе, открыл уже свою мастерскую и спокойно себе работает. Дороги были кругом закрыты, сообщение прервано из-за всеобщих волнений, бунтов и революции.
Письма из Тифлиса не приходили. Не слышно было и о тех, кто уезжал в Тифлис и приезжал оттуда. Новости из Петровска доходили до кумухской знати. Но и они ничего не знали о судьбе Ибрагима.
Послав на фронт несчастных бедняков-отходников и безответных детей вдов, кумухскне заправилы, богачи, владельцы земель, магазинов, торговцы ходили по аулу, по людным местам гордые, насмехались про себя над теми, кто уехал на фронт, громко хохотали, заходили друг к другу в гости, решали меж собой судьбы других, совещались, составляли планы на будущее.
Одним из самых неугомонных был Илла. Богатство родителей позволяло ему ничем не заниматься. От безделья и скуки он впутывался в разные неприличные затеи. Он не оставлял мысли соблазнить Баху. Но она по-прежнему ни разу не посмотрела в его сторону. Да и в голову ей не приходило, что Илла может жениться на ней — на дочери отходника. Удалив Ибрагима с глаз, Илла загорелся желанием во что бы ни стало достичь своей пели. Баху же и слышать о нем не хотела. Тем, кого он подсылал к ней, она отвечала:
— Зачем же зря позорить мое имя! Я очень Прошу, пусть меня оставят в покое, у меня уже есть хозяин.
Чем упорнее Баху избегала Иллу, тем глубже это задевало его «честь», и тем настойчивее он преследовал ее.
— Если она сама не согласится, я ее покорю силой и еще опозорю так, что на ней никто больше не женится, — говаривал он.
Баху стала бояться его, даже на улицу выходила редко, и то по неотложным делам.
Однажды, когда Баху сидела за своим рукоделием, пришла Асият, здороваясь еще с порога.
Следом тут же вошла в комнату и Патимат, только что вернувшаяся с поля. Асият подослал Илла, чтобы любой ценой расположить Баху к нему. Сводница некоторое время говорила о том, о сем, а потом перевела разговор на семью Омаевых, стала превозносить их богатство, знатность, их жизнь и быт.
— Сегодня меня пригласили к ним. У них так много огромных тазов, наполненных свежим овечьим сыром, привезенным с гор: они солили его. Уговорили меня съесть кусок сыра с медом, теперь мучаюсь животом, — рассказывала она.
— Недавно тоже везли к ним на лошадях вьюки овечьего сыра. Вот бы и нам хоть один такой вьюк, — сказала Патимат.
— Что же они делают с этим сыром? Его же у них так много. Они его что, продают? — спросила Баху.
— Что ты, дочка, про них так и не думай. Разве они станут продавать сыр? Судишь о быте богатых домов по обычному своему хозяйству. У них все время накрытый стол, гости и пир горой. К ним еще должны привезти свежий овечий сыр в оплату за горные пастбища.
— Говорят, что теперь у хозяев отнимут пастбища и лишние земли. Интересно, что же они станут тогда делать? — спросила Баху.
— Молчи, не нужно верить всякой всячине. Кто может отнять у них горы! Они никому не позволят даже пройти мимо их гор. Они им достались по наследству от их отцов и дедов, — сказала Асият.
— Почему же? Разве их деды покупали эти горы? Говорят, что их предки были тоже люди без ремесла и умирали с голоду. Потом нанялись в нукеры к русскому начальнику и, прикрываясь его именем, обкрадывали других, брали взятки и так разбогатели, при поддержке многочисленной родни заняли общественные горы, стали знатными, ханами.
— Действительно, даже я помню, — подтвердила Патимат, — когда я была маленькой, отец Омы служил нукером у начальника округа Чембера¹ и плелся у того в хвосте. Их богатство и сан заработаны на этом.
— Быть не может. У богачей все не так. Разве у них только горы? У них такие сокровища, что хватит им на веки вечные.
— Конечно, у них, наверное, есть очень много богатств: им же перепали доли Али-бека, Шахху, Хапу, их состояния. А теперь и богатства Киты достанутся, поскольку у нее нет ни детей, ни родни другой, — заключила Баху.
— Наша молодежь судит о жизни и быте ханов и хозяев больших домов как о жизни и быте обыкновенных людей. Ой, Баху, какая же ты наивная! У них, думаешь, и будни, и праздники, и похороны проходят как у всех. У них — свое кладбище, они не хоронят своих рядом с простыми людьми. Если на могиле обычных людей в качестве вечерней и утренней молитвы читают «Амму», то на могиле их человека целых сорок дней читают «Ясин»².
— Разве только это их отличает? Они ведь и женятся только под старость! — съязвила Баху.
— И вправду, их Илла уже совсем взрослый. Почему же он не женится? — спросила Патимат.
— Ну, как говорится у нас в пословице, кто в черкеске, не берет замуж, а за того, кто в камзоле, сама не хочет выйти, — объяснила Баху, не дожидаясь, пока Асият ответит.
— Они не женятся второпях, как простолюдины, — втолковывала Асият, — по какой нужде им спешить: еды, питья и одежды у них предостаточно. Проведут молодость в свое удовольствие, а потом, когда придет время, женятся. За кого и девушек-то и выдавать, как не за них. Сейчас в доме Омаевых только и разговору, что о скорой женитьбе Иллы.
— На ком же, интересно, он женится-то? — спросила Патимат,
— На ком бы он ни женился, — поспешила ответить Асият, — счастливой будет та женщина. Разве найдется дом во всем городе, где отказали бы ему, не выдали бы дочь за него?
— И если даже в городе откажут, он может жениться на девушке из аула, — съехидничала Баху.
— Язвить незачем. Он женится не на какой-нибудь аульчанке, а на девушке из Кумуха. Разве он не в состоянии связать свою судьбу с любой понравившейся ему девушкой?
— Говорят, он высокомерен, горд. Не знаю, как с другими, но со мною он всегда любезен, приветлив. Добрый он человек, — сказала Патимат.
— Вас он любит, вашу семью уважает, говорит, что ваш Абдурахман был ему другом, часто интересуется вами. Хорошо бы выдать за него нашу Баху, — сказала Асият, смеясь и искоса взглянув на нее.
— Зачем же меня? Пусть женится на своей знатной, ханской дочери.
— Разве они не женятся, если захотят, и на дочерях отходников? — начала разъяснять Асият. — Унизительно выдать дочь в семью низшего происхождения, а брать из такой семьи вовсе не позор...
Разговор дошел до этого места, и с улицы послышался голос соседки, просившей у Патимат ком белой глины для побелки комнаты.
— Женился же хан на Халле, — вспомнила Патимат, выходя из комнаты.
Как только она удалилась, Асият быстро подвинулась к Баху и горячо зашептала:
— Баху, я тебе и раньше говорила, что подворачивается прекрасная возможность: если ты немного постараешься, то Илла, пожалуй, женится на тебе...
— Зачем же я ему? Пусть женится на ровне.
— Ты думаешь, я шучу? Ты ему нравишься. Он не хочет девушку ханской фамилии, хочет тебя. У нас говорят: «Если и сам постараешься, то и бог тебе поможет».
— У меня уже есть хозяин. Я дала слово другому. Хоть и беден, мне Ибрагима достаточно.
— Поистине, как у нас в поговорке, козе предлагают мягкую овечью шерсть, а она упрямится, хочу, мол, только грубой козлиной шерсти. Ты точно та коза. Тебе представляется такой счастливый случай, а ты, глупая, говоришь, что кому-то там дала слово, не можешь нарушить клятву.
— Оставь меня, глупую. Зачем я должна выходить за него, он мне в отцы годится!..
— Ну и дурочка! Жена и должна быть моложе. Лучше иметь зрелого, повидавшего мир мужа, чем неопытного, сопливого мальчишку. Пусть он старше. Что ж он, старик что ли? Уж не на десять ли лет он старше тебя?
— Какое там на десять лет! Когда я обучалась у Куванчи Корану, это был уже сложившийся мужчина с усами и бородой. Сидел всегда на ханской могиле и задевал всех проходивших мимо сквернословием.
— Дети богачей из знатных домов рано созревают. Он, хоть и выглядит пожилым, годами еще молод.
— Мне нет дела до его возраста. Я сейчас замуж не собираюсь, и жених у меня другой. Пусть ко мне не пристает и оставит меня в покое.
— Я забочусь о твоем благе. Такой жених — счастье для любой девушки. Стоит ему только предложить — и каждая побежит за ним. Ты только согласись встретиться с ним, выслушать его. Если не понравится, не выйдешь.
— Зачем это я должна встречаться, сидеть и говорить с посторонним мужчиной? Если мой жених узнает, что я переговаривалась с другим, то он покинет этот мир.
— Я еще недавно говорила, что ты все еще ребенок. Ну кто узнает, что ты встретилась с ним, поговорила? Такие дела делаются тихо, незаметно.
— Что ты теперь от меня хочешь? Я все равно не сделаю то, что ты просишь! — отрезала Баху, покраснев от обиды.
— Ну погоди, сейчас ты меня не слушаешься, а когда все сложится по-моему, я тебе напомни. Ты, видно, их не знаешь. Когда им что захочется, они переворачивают весь мир, но добиваются своего. Илла тот мужчина, который может охотиться и на земле, и в воздухе, — сказала Асият, расхохотавшись.
Тем временем, отправив соседку, Патимат вернулась в комнату и села около Баху и Асият. Сводница не стала задерживаться более, встала и, сославшись на дела, ушла.
Матери показалось, что Баху чем-то рассержена и угнетена, и она спросила:
— Ты какая-то странная, — уж не поругалась ли с Асият?
— Ругаться-то не ругалась, но она всегда говорит глупости.
— Что же говорила глупая Аси? — Сватала меня за Иллу.
— Илле разве до нас? Он женится на благородной девушке — на ровне себе. Откуда же Илла знает тебя, где он тебя видел?
— Когда иду по воду, всегда выходит навстречу мне и обязательно что-нибудь скажет вслед. Может быть, видел на вечеринке, на танцах.
— Кто его знает? Наверно, ты ему понравилась. Но откуда нам такое счастье, чтобы породниться с их домом! И что же ты сказала?
— Ответила, что я еще не собираюсь замуж, попросила оставить меня в покое.
— Ой, так же не говорят! Надо было согласиться, если засватают. Такое счастье выпадает не каждому. Боюсь, как бы она теперь не сказала про тебя что-либо дурное. Когда она придет в следующий раз, подари ей мыло туалетное или что-нибудь, чтобы задобрить.
— Переменчивая же ты, однако. Не хочу я эти большие дома — с меня довольно и маленького. Разве можно нарушить обещание, данное одному, и выйти замуж за другого!
— При таком счастливом стечении обстоятельств слово нарушит любой. Ты ведь связана только словом: ничего же более не дали и не взяли. Но я, однако, не верю, что он может жениться на тебе. Они люди очень высокомерные. Разве согласится его мать взять в свой дом такую, как ты — дочь отходника?
— Не знаю, чего стоят слова Асият. Она еще в тот раз время от времени упоминала его имя. Да и он сам всегда смотрит на меня, кажется, хочет заговорить.
— Кто его знает... Возможно, ты ему и нравишься. Он и со мной всегда учтив, спрашивает о здоровье, о делах. Если он имеет виды на тебя, мы бы не отказались.
— Замолчи, что ты говоришь? Я сама знаю, за кого мне выйти. Не занимайся, пожалуйста, теперь моим замужеством, — повысила голос Баху.
— Отказав Илле, уж не за этого ли сына вдовы ты выйдешь? Какой у него достаток? Кто с ними считается! На что нужен муж, который в год один раз не может приехать домой! Когда это теперь он заработает деньги и приедет?
— Не решайте за меня мою судьбу. Сама знаю, за кого мне выйти. Да я сейчас замуж и не собираюсь, — расстроено произнесла Баху и, бросив свое рукоделие на пол, быстро ушла в другую комнату. Патимат посидела немного и видя, что дочь не возвращается, пошла встречать корову из стада.
_________________________________________

¹ Ч е м б е р — начальник Казикумухского округа. Убит восставшими горцами в 1877 году.
² Читают «Ясин» вместо «Аммы», то есть читают большую суру Корана вместо меньшей, подчеркивая аристократический характер обряда.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
barkalik



Зарегистрирован: 29.01.2007
Сообщения: 745
Откуда: и куда..?

СообщениеДобавлено: Чт Янв 17, 2008 0:26    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

    II
У Иллы дома на обед приготовили пироги с сыром. Ома поехал на ферму, и его не было дома. Было уже далеко за полдень. Илле не хотелось есть и, съев два кусочка пирога и запив их сывороткой, он ушел в светлицу, наказав прислать к нему Асият, как только придет. Он грубо оборвал служанку, предложившую ему чай, и стал нервно ходить по комнате. Он то ложился на диван, подложив руки под голову, то снимал мандолину со стены и начинал играть на ней, то раздвигал занавески на окнах и, высунувшись на улицу, курил папиросу. Асият все не шла, и чем больше она запаздывала, тем меньше оставалось у Иллы терпения. Вечерело.
С веранды доносились голоса домашних. Наконец, когда он уже вышел из себя и, ругая ее последними словами, собрался выйти на улицу, раздался голос Асият.
Не имея терпения дождаться, пока она войдет, Илла выругался:
— Аси... мат! — иди-ка сюда!
Оборвав тотчас разговор, Асият быстро потрусила в его комнату:
— О, любимый сын! Ты здесь?
— ...мат! — Илла вновь грязно выругался. — Какой я тебе сын! Готово все или нет? — спросил он.
— Почему бы и нет: все на свете когда-нибудь, да бывает готово.
— Мне не нужны эти глупые слова. Готово все или нет? — спрашиваю я тебя.
— Наше дело будет готово не сегодня-завтра. Потерпи немного.
— Мне нужно не сегодня-завтра, а сегодня вечером.
— Смотри, какой нетерпеливый. Вам кажется, что такие дела легко делаются. Разве легко девушке решиться поговорить с чужим мужчиной, она же рискует ославиться на весь мир. У нас много злых языков. И потом девушка эта засватана за другого. С ней надо повести дружбу очень умело, не спеша. Недаром же говорят, что быстротечная река до моря не доходит. Не торопись. Через день-два я ваше дело улажу как нельзя лучше.
— Чтоб осквернилась могила твоего отца, Аси! — опять выругался разъяренный Илла. От злобы он весь покраснел. — Твои два-три дня никак не кончаются... Разве могут дочери отходников бояться ославиться из-за меня! Вон отсюда и не занимайся больше моими делами! — сказал он ей и вытолкал взашей. А сам нарядился и пошел на ханскую могилу.
Там никого не было. Проходя мимо Багаутдина, глядевшего на большак из окошка, он кинул ему несколько грубых шуток. Илла направился к Салим-хану. Салнм-хан спал. Когда пришел Илла, его разбудили. Его глаза были опухшими после сна. С тех пор, как он лег, распив в обед целую бутылку водки, он не просыпался.
— На улице никого не было, и я решил зайти посмотреть, чем ты занимаешься. Разве в это время спят?
— А чем же еще заниматься? Выходить на улицу уже нет интереса. Глаза начинают болеть, как увижу этих плебеев, мнящих себя людьми. Или надо пировать — веселиться, или же спать.
— Не говори, сам я готов лопнуть от злобы. Говорят, будто нынче все равны. Но это станет ясно, когда успокоится мир, все станет на свои места. Так вот и нам теперь не стоит жалеть ничего ихнего. Все, что есть у них, должно принадлежать нам.
— Что слышно в мире? Какие новости? — спросил Салим-хан.
— Новости такие, что войска Корнилова и других генералов окружили Петроград и вот-вот освободят царя. Керенский, говорят, убежал за границу.
— Из Порт-Петровска, из Шуры что слышно?
— Из Баку, оказывается, бегут большевики. Туда вскоре прибудут турки. В районе Порт-Петровска Нажмутдин и Узун-хаджи побеждают большевистские войска.
— От этих необученных и безоружных аварцев толку все равно не будет. Нет пользы и от турок. Говорили же, что генерал Халилов заявлял, что прибудут русские войска во главе с генералами. Хоть бы они пришли поскорее!
— Этот мир можно привести в порядок только через солдат Николая¹. Ну а пока они прибудут, надо будет защищаться от большевиков с помощью турок и аварцев. Было бы лучше, если бы послали на фронт несколько человек ремесленников-отходников.
— Оказывается, они злы на нас за то, что мы не поехали.
— Да пропади они пропадом. Еще и нам с ними ехать! Надо же противостоять и тем, кто остался здесь. Разве не видишь, что творит тут этот Авдал-оглы².
— Прежде всего надо было бы отнять у них продовольственный магазин. А то они тому дают муки, этому — сахар, и тем привлекают народ на свою сторону.
— Будет же здесь вскоре Узун-хаджи. Тогда мы посмотрим, куда они попрячутся.
— Вода стоит только на ровном месте: эти безродные голодранцы не смогут удержать власть в руках. Все встанет на свои места. Погоди-ка, у меня голова трещит, давай выпьем по рюмке, — сказал Салим-хан и вытащил из шкафа бутылку водки и блюдо с хлебом и сыром. Давай-ка возьмем это все, пойдем на Нижнее поле и разопьем.
— Не поздновато ли?
— Да нет. И что за беда, если поздно?
С этим Салим-хан и Илла встали и, отослав вперед служанку с едой и выпивкой, направились в сторону Нижнего поля.
_________________________________________

¹ Речь идет о свергнутом Февральской революцией последнем русском царе Николае II.
² А в д а л-о г л ы А в д а л о в и ч. Глупец Глупцович — так презрительно обзывали политические противники одного из руководителей революционного движения в Дагестане Саида Габиева (Авдалова), 1883—1963.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
barkalik



Зарегистрирован: 29.01.2007
Сообщения: 745
Откуда: и куда..?

СообщениеДобавлено: Чт Янв 17, 2008 0:33    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

Вечер был пасмурный. Вершины гор скрывал туман. Но не моросило, и воздух был сух.
Когда они шли по большаку, им встречались молодые люди, возвращавшиеся с прогулки. Одни поздоровались, другие прошли молча. Илла и Салим-хан разозлились: «Совсем перестали уважать старших. Уж и поклониться не могут!»
С края Нижнего поля они любовались течением Казикумухского Койсу и, звонко чокаясь, пили время от времени водку. Речь у них шла о большевиках и меньшевиках, стаканы осушались за здоровье царя Николая II. Но в голове Иллы бродили мысли о Баху. Ему и хотелось говорить о ней, не хотелось, чтобы кто-либо знал, что он задумал. Однако после нескольких рюмок он не удержался и переменил тему разговора.
— Погоди-ка, Салим-хан, на чем ты остановился? Пора уже и тебе сыграть свадьбу. Ты этим зажимаешься или нет?
— Разве сейчас женятся? Мне ведь всего тридцать лет, поживу еще в полное удовольствие лет пять, потом женюсь. А у тебя как дела?
— Мои дела? Я раньше бил птицу на лету. Но сейчас одна дочь отходника не поддается и этим сильно злит меня. Но скорее глаза у нее вылезут, чем спасется от моих рук.
— Что за речи, не поддается! Разве перед такой преградой останавливаются! Это же наши подданные! Ты же видишь: они стали заявлять о равенстве всех, перестали с нами считаться. Нельзя их жалеть. Невозможного не бывает. Вожделенный фрукт надо сорвать и съесть. Если волей не захочет, надо заставить силой.
— Но сейчас времена все-таки не прежние, приходится быть осторожным, чтобы не оттолкнуть людей от себя. Сейчас важно прослыть добреньким.
— Это верно. Вот я, например, изредка стал заходить в мечеть. Молюсь, бываю и на пятничной молитве в Большой мечети. А ведь дожил я до этого возраста, и ни разу там не бывал. Сейчас нет ничего важнее религии. Наш Аглар-хан говаривал: «Не волоките, а несите под мышкой». И ты, Илла, не волоком волоки, а неси под мышкой¹.
— Придется так и делать.
— Раньше, сам знаешь, никто и не смел заикнуться против нас. Что угодно можно было делать. Года два тому назад, как раз в это время, мы с Шейхом возвращались с прогулки и встретили Исмаила Алилисиева с женой. Уже вечерело, и я был навеселе. С его женой у меня прежде были дружеские отношения. Встретил их и как-то неприятно стало у меня на душе. Вытащил я шестизарядный пистолет, направил на него и приказал убираться прочь, оставив жену. Взяв ее, я собрался в поле. А он заплакал, стал меня умолять... Шейх сказал, что довольно и этого. Пришлось отпустить, предупредив, чтобы в эту сторону не ходили. Теперь разве возможно такое?
— Случись теперь такое, эти большевики подняли бы весь народ и пошли на нас. И так агитируют людей отнять у нас горы и земли.
— Сейчас, пожалуй, самый забитый и слабый народ — это мы, лакцы. Раньше ханы гнали их плеткой вперед и этим делали из них людей.
— Не знаю, как заполучить мне эту полюбившуюся птичку.
— Если она хороша собой, то назови ее мне, — сказал Салим-хан, смеясь. — Если ты не справишься, то я скручу ее.
— Прямо так уж и назову тебе! Разве ты можешь больше, чем я? Погоди-ка, меня осенила мысль, как все-таки добиться своего.
— Чья она дочь? — просил Салим-хан серьезно.
— Нет, не скажу.
— Ладно, как говорят, если не знали, когда женились, узнаем, когда разводиться будут.
— После меня пусть узнают, сколько хотят. Пошли же скорей, мы и так задержались, — предложил Илла и встал.
С одной стороны, достоинство, честолюбие Иллы были задеты неприступностью Баху, с другой, он намечал план, как войти к ней в доверие. Он больше не намеревался поручать что-либо Асият. Проводив Салим-хана домой, он прямиком направился к Ххажу, у которой кроме сестры Руки родственников не было. После смерти мужа Ххажу осталась вдовой с двумя детьми на руках. А руки у нее были золотые, и она перебивалась шитьем и рукоделием. Почти всю одежду Омаевых шила она. Илла часто заходил к ней на примерки. А Руки была уже зрелая и некрасивая девушка. Она почти все время сидела за швейной машинкой.
Если идти улицами, дома Ххажу и Баху были далеко друг от друга. А их крыши примыкали, и соседи были вхожи друг к другу по мелким надобностям. Часто после обеда Баху поднималась на крышу и иногда заходила к соседям.
У Ххажу была просторная светлица со штабелем сложенной у стены постели, одна небольшая комната и кладовая. Под ними были хлев и сарайчики. Комнаты выходили на веранду.
Если Илла и заглядывал сюда по делам, то только днем и никогда вечером. Когда он вошел, Ххажу и Руки, которые пили чай на веранде, растерялись. А затем вынесли из комнаты тоненькую пуховую подушку и усадили Иллу на нее, налили стакан чаю и поставили перед ним. Они не смели спросить у него, по какой надобности он зашел.
— Шел по улице и, услышав ваши голоса; решил зайти к вам в гости, — начал Илла разговор.
— И очень хорошо. Твоя рубашка почти готова, не смогла достать тесьмы, чтобы свить пуговицы, и из-за этого не закончила. Завтра можно ее забрать.
— Ну тогда я и завтра зайду к вам. Мне всегда приятен ваш квартал.
— Это от чего бы? Тут вроде бы и нет девушки, достойной тебя.
— Не бывает же лес без цветка. И если нет известного, то может найтись неизвестный.
— Не знаю, Илла, чего ты ждешь. Были в городе нашем хорошие девушки, но теперь они почти все повыходили замуж. А ты и не собираешься жениться.
— Положим, что на женатом тоже рога не вырастают². Ну а я старью предпочитаю что поновее³... Ххажу, хотел спросить тебя об одном, — сказал он и остановился. Ххажу сделала знак Руки, и та, взяв пустой стакан, ушла с веранды, Илла продолжил:
— Подвинься-ка ко мне... Мне , Ххажу, обязательно надо встретиться с Баху, дочерью Патимат. Не можешь ли ты пригласить ее к себе?
— Зачем она тебе, ведь ты же на ней не женишься?
— Приспичит — женишься и не на такой. Когда голодный, и веснянка-бутень —лакомство.
— Прошел слух, что она выходит замуж за Ибрагима. Ты, наверное, знаешь Ибрагима, сына Айшат Саллиевой. Кажется, сейчас его нет дома: то ли на промысле, то ли на войне.
— Я это все знаю. Сердце молодой девушки изменчиво, как весенний день. Ей не надо, конечно, ничего говорить. Ты только позови ее к себе и дай мне возможность встретиться и поговорить с нею.
— Это проще простого. Она и сегодня была у нас. Она — подруга нашей Руки. Возможно, что она и завтра вечером у нас будет. Не будет, так позовем.
— Тогда я приду в это же время. И передай Руки, чтобы не распространялась. — Сказав так, он встал.
Когда спускались по лестнице с веранды во двор, Илла вложил в руку освещавшей ему дорогу лампою Ххажу тридцать рублей царскими деньгами.
_________________________________________

¹ Не волочить, а нести под мышкой — совершить поступок скрытно.
² На женатом тоже рога не вырастают — нет в этом ничего особенного, чудесного.
³ Ну а я старью предпочитаю что поновее — жена стареет, к ней привыкают, а я люблю гулять с молодыми девушками, — хочет сказать Илла.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
barkalik



Зарегистрирован: 29.01.2007
Сообщения: 745
Откуда: и куда..?

СообщениеДобавлено: Чт Янв 17, 2008 0:37    Заголовок сообщения: Ответить с цитатой

    III
На следующий день после обеда, задолго до заката солнца Илла пришел к Ххажу и в самой просторной ее комнате стал ходить из угла в угол в ожидании Баху, куря папиросы одну за другой. Время, казалось, тянулось бесконечно. Ххажу и Руки попеременно поднимались на крышу, а Баху все не появлялась.
И вот уже побагровевшее солнце стало спускаться за склон горы Курунна-баку. Стало ясно, что Баху не поднимется сегодня на крышу. Ххажу сама отправилась к ней домой, якобы за иголкой для швейной машины. Она увидела, что Баху уснула, склонившись над своим рукоделием. При звуке шагов Ххажу она вздрогнула и проснулась. Та обратилась к девушке:
— Да исполнятся все твои желанья, Баху, что это за время ты выбрала для сна?
— Сегодня что-то мне было очень тоскливо. Сердце ныло, словно в предчувствии беды. Руки просто опускались, сегодня не сделала ничего. От тоски и не заметила, как уснула. Дай бог тебе здоровья, что ты разбудила меня. К тому же, мучали меня страшные сны. Теперь легче стало.
Ххажу стала говорить о том, о сем, и за разговором вышла с Баху на крышу, а затем — завела ее к себе в светлицу. Руки давно предусмотрительно была отослана из дома. Баху шла к Ххажу как будто не по своей воле, словно лягушка в пасть змеи. Ххажу дала ей в руки какое-то рукоделие, а сама ушла к соседям, будто бы позвать Руки домой.
Вскоре Илла тихонько вышел из своего укрытия, притворившись, что поднялся со двора по лестнице, открыл дверь и зашел к Баху...
Через полчаса, когда Ххажу стала подниматься по лестнице домой, из светлицы вышел счастливо улыбающийся Илла с гордым видом победителя, в кармане своем нес он трофей — волосник Баху¹.
За ним ушла и Баху, пряча от Ххажу утонувшие в слезах глаза.
Более недели Баху никто не видел на улице. Сердце ее было разбито, она с горя сохла на глазах. Ее вечно улыбающиеся губы разучились улыбаться, лучистые глаза потухли, красивое, открытое лицо ее осунулось, поблекло. Баху и в голову не приходило взглянуть в зеркало, обновить свои одежды, расчесать свои густые волосы. Все, кто заходил к ним домой, удивленно спрашивали: «Ради бога, Баху, что с тобой? Что случилось? Уж не заболела ли ты?».
Баху знала, что она не больна, и эти расспросы ее не пугали. Она таяла от горя. Ей не хотелось разговаривать. Когда кто-нибудь приходил, она отвечала односложно, моля бога про себя, чтоб поскорее ушли. Подушка ее не просыхала от слез.
Патимат была напугана и, не смея спросить дочь ни о чем, всматривалась в ее глаза. Она горевала, предполагая, что Баху заболела всерьез, переживала, как бы она, эта болезнь, не оказалась затяжной.
— Сходи, дочка, к врачу, — советовала она подчас, — ведь все ходят к нему, пусть выпишет лекарство и тебе.
Но та не соглашалась. Позже, желая отвязаться от уговоров матери, она сходила к роднику в пещере с лечебной вроде бы водой, два раза искупалась там. Увидев, что это не изменило состояния Баху, ее оставили в покое.
Все надежды Баху рухнули. Ее терзали черные мысли: «Как бросить Ибрагима, ставшего дороже жизни, смыслом ее существования? Как приказать сердцу, привязавшемуся к нему, забыть его? А не поступи так, с какой совестью глядеть ему в глаза? Как о такой беде рассказать любимому? Как перенести такой позор? Кому пожаловаться? И если случившееся получит огласку, кто за меня заступится, кто отстоит?» Горе ее было непереносимым.
Не выходили у нее из головы все ее разговоры с Ибрагимом, клятвы в верности. Не находя выхода и утешения, она плакала навзрыд, проклинала Иллу, призывала на его голову божью кару.
Баху жила как в трауре, все дни и ночи были заполнены тяжкими страданиями. А Илла, запрятав в ящик своего стола ее волосник, ожил и ходил довольный, словно «герой», наживший состояние в набеге, как человек, совершивший славный подвиг.
Теперь Илла каждый день ходил к Ххажу, надеясь встретить здесь Баху. Он был уверен, что теперь она в его руках и хотел пользоваться завоеванным, пока не наскучит. Видя, что Баху не собирается приходить, он говорил себе «Ей же хуже, ее жизнь зависит от меня; если она будет слишком упорствовать, я ведь могу показать ее волосник на очаре и опозорить».
А Ххажу, с одной стороны, стыдилась своего поступка, с другой, боялась, как бы Баху не сказала обо всем матери, и довольно долго не заходила к ним.
Но, видя, что нигде ничего не слышно о случившемся, по настоянию Иллы она начала ходить к Баху.
— Пропади же ты пропадом, — упрекала ее Баху — сама ушла из дому, а кого послала на мою голову?
Но Ххажу не приняла упрека, сделав вид, что все произошло случайно, она ни о чем не подозревала и тем сняла вроде бы свою вину перед Баху и даже решилась сказать:
— А что тут плохого случилось! Парень из такого знатного дома. Как тебе повезло, что ты понравилась ему. Если он так ходит за тобой, то думаешь, он бегает за всеми?
Этими разговорами она пыталась изменить ход мыслей Баху. И, видя непреклонность девушки, продолжала:
— Не следует враждовать с ним. Эти люди, которым все под силу, им все сходит с рук. Если ты его слишком разозлишь, он опозорит твое имя на очаре. Незачем и скрывать, что твой волосник у него. Что ты станешь делать, если он покажет его всем?
Ххажу вселила в Баху тревогу и страх. Когда она упомянула волосник, Баху не сдержалась и громко зарыдала.
— Пусть Аллах будет ему судьей! — кляла она Иллу.
Ххажу несколько дней подряд уговаривала Баху, все время приглашала к себе. Но та не соглашалась и лишь просила забрать волосник у Иллы и принести ей. На это Ххажу ответила:
— Мне он его не отдаст. Но он каждый день бывает у нас, приходи сама и попроси. Он и сам все время говорит мне, что хочет сказать тебе что-то, просит устроить встречу с тобой у нас.
— Я не могу прийти к тебе. Зачем я ему? Пусть женится на девушке, достойной себя, красивой, знатной. А мою вещь, я умоляю, пусть вернет мне, — сказала Баху.
Однажды Ххажу пришла с сообщением:
— Илла зовет тебя, он принес твой волосник, хочет вернуть.
И когда Баху вновь отказалась, заявила:
— Не нашего ли отходника, который неизвестно когда вернется с заработков, ты предпочитаешь такому красивому и благородному человеку? Я уже сказала тебе все, что знала. Мне больше нечего говорить. Он тоже поступит, как знает, — и ушла. Дня три Ххажу не появлялась.
После этого настроение Баху стало меняться. Помимо воли она согласилась прийти к Ххажу, там встретилась с Иллой, уступила его настойчивости, обещаниям. Но союз их был недолговечен. Баху настаивала на назначении дня свадьбы, но Илла отмалчивался. К тому же Илла, постоянно ходивший вверх и вниз по улочке перед домом Баху, теперь стал прохаживаться только изредка. По аулу распространились злые сплетни. Они доходили и до матери Баху, но она была уверена, что Илла влюблен в ее .дочь, и он обязательно женится на ней. И потому даже способствовала домогательствам Иллы.
Через месяц Илла вообще перестал приходить к Ххажу. Он исчез с глаз Баху. Ххажу, перед тем заискивавшая перед Баху, умолявшая ее, теперь даже смотреть в ее сторону не хотела. Стало слышно, что Илла женится на какой-то другой девушке и что скоро будет обручение. Баху потеряла покой, места не находила от обиды и злобы. «Я не позволю ему смеяться над собой», — думала она, решив убежать к нему².
_________________________________________

¹ Вещь девушки, любая ее принадлежность у чужого юноши означали, что тот до нее дотронулся, а значит обесчестил.
² Убежать к юноше в дореволюционной Лакии означало, что девушка признается перед обществом, что тот молодой человек клялся жениться на ней, дотронулся до нее и должен или сдержать слово или, отказав в этом, ответить перед ее родственниками кровью.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Показать сообщения:   
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов :: Лакку КIурхру :: -> Х1алашаву Часовой пояс: GMT + 3
На страницу 1, 2  След.
Страница 1 из 2

 
Перейти: